Недотрога

В раскрытую дверь спальни дети кричали:

– Папа! Там кто? Мама, я тоже хочу смотреть! Папа, гони бродягу, выстрели в него из ружья! Мама, я боюсь!

– Да… а потом узнаем, что на дороге кто-то зарезан, – говорил Гревс.

– Кольцо доказывает, – возражала жена. – А пастор сказал: «Блажен тот, который…» Ну, понимай сам. Вот мне пришло в голову, что если ты их не пустишь ночевать, я заболею.

– Будь по-твоему, Кетти, – ответил муж и, обратясь к Ферролю, сказал: – Идите, приведите дочь вашу; мы положим вас спать, а за кольцо я утром вам дам провизии.

– Вы очень добры, – ответил Ферроль и ушел позвать Хариту, сидевшую в полной простора и сна тьме под старым орехом.

– Что, сынок, дали тебе что-нибудь? – спросила девушка, слыша покашливание вблизи себя.

– Дадут, нас позвали ночевать, – сообщил Ферроль, – идем со мной.

Девушка вскочила и отряхнулась, весьма довольная.

– По крайней мере, мы хорошо выспимся, – сказала она, – смотри, как нам повезло!

Опять собака не лаяла, хотя ее скачущий силуэт гремел цепью, порываясь рассмотреть тех, кто не внушает тревоги.

Все дети вышли смотреть прохожих; рыжие, полуголые или закутанные в одеяла, они сидели на стульях и подоконниках, гримасничая и наделяя друг друга щелчками. Харита опустила узел на пол и встретила взгляд жены учителя, затем взгляд Гревса; первый недружелюбно метнулся, второй начал мерцать.

– Странно, что собака на вас не лаяла, – снова удивилась Кетти, и ее намерение сварить кофе исчезло. – Чего же ты стоишь? – обратилась она к мужу: – Принеси-ка из сарая соломы да те одеяла, которые я буду перешивать.

Она положила на стол хлеб, поставила блюдо с тыквенным пирогом и кувшин молока. Мешочек с провизией был готов.

– Вот это вы заберете с собой, – говорила Кетти. Там яйца, сыр и хлеб. Садитесь и ешьте.

Гости уселись, но, как ни хотелось Харите есть, дать себе волю она не могла и, медленно отломив кусок пирога, стала, опустив глаза, прихлебывать молоко.

Ферроль ел, как автомат, стремясь насытиться раньше, чем горло начнет сопротивляться еде.

– Тетя драная, – сказал крошечный мальчик, ползая под столом, он тыкал пальцем в лопнувший башмак девушки.

– Мама, ты заперла серебряные ложки? – спросила старшая, чинно сидевшая девочка, нахмурив рыжие бровки и не спуская глаз с посетителей.

– О, да! – значительно заявила мать и, разостлав у стены кукурузную солому, опустила на нее старые одеяла.