На дне. Избранное (сборник)

– А я думал, ты спишь… – смутился он; потом подошел ко мне, держа книгу в руке, сел рядом и, запинаясь, заговорил: – Я, видишь ли, хочу тебя спросить вот про что… Нет ли книги какой-нибудь насчет порядков жизни? Поучения, как жить? Поступки бы нужно мне разъяснить, которые вредны, которые – ничего себе… Я, видишь ты, поступками смущаюсь своими… Который в начале мне кажется хорошим, в конце выходит плохим. Вот хоть бы насчет Капки. – Он перевел дух и продолжал просительно: – Так вот поищи-ка, нет ли книги насчет поступков? И прочитай мне.

Несколько минут молчания…

– Максим!..

– А?

– Как меня Капитолина-то раскрашивала!

– Да ладно уж… Будет тебе…

– Конечно, теперь уж нечего… А что, скажи мне… вправе она?..

Это был щекотливый вопрос, но, подумав, я отвечал на него утвердительно.

– Вот и я тоже так полагаю… Вправе… – уныло протянул Коновалов и замолчал.

Он долго возился на своей рогоже, постланной прямо на пол, несколько раз вставал, курил, садился под окно, снова ложился.

Потом я заснул, а когда проснулся, его уже не было в пекарне, и он явился только к вечеру.

Казалось, что весь он был покрыт какой-то пылью, и в его отуманенных глазах застыло что-то неподвижное. Кинув картуз на полку, он вздохнул и сел рядом со мной.

– Ты где был?

– Ходил Капку посмотреть.

– Ну и что?

– Шабаш, брат! Ведь я те говорил…

– Ничего, видно, не поделаешь с этим народом… – попробовал было я рассеять его настроение и заговорил о могучей силе привычки и о всем прочем, что в этом случае было уместно.

Коновалов упорно молчал, глядя в пол.

– Нет, это что-о! Не в том сила! А просто я есть заразный человек… Не доля мне жить на свете… Ядовитый дух от меня исходит. Как я близко к человеку подойду, так сейчас он от меня и заражается. И для всякого я могу с собой принести только горе… Ведь ежели подумать – кому я всей моей жизнью удовольствие принес? Никому! А тоже, со многими людьми имел дело… Тлеющий я человек…

– Это чепуха!..

– Нет, верно!.. – убежденно кивнул он головой.

Я разубеждал его, но в моих речах он еще более черпал уверенности в своей непригодности к жизни…

Он быстро и резко изменился. Стал задумчив, вял, утратил интерес к книге, работал уже не с прежней горячностью, молчаливо, необщительно.

В свободное время ложился на пол и упорно смотрел в своды потолка. Лицо у него осунулось, глаза утратили свой ясный детский блеск.

– Саша, ты что? – спросил я его.

– Запой начинается, – объяснил он.