Замогильные записки Пикквикского клуба

Сколько воспоминаний пробуждает во мне наша маленькая деревенская церковь с её зеленым плющем… кстати еще, почтенный наш священник сочинил песню в честь этого плюща, и, бывало, мы пели ее хором. Приятно, очень приятно. – Вы, кажется, допили ваш стакан, м?р Снодграс.

– Нет, покорно вас благодарю, – отвечал поэт, которого любопытство было теперь в высшей степени возбуждено последними замечаниями м?ра Уардля. – Прошу извинить… вы, кажется, изволили говорить насчет какой-то песни.

– Да; но уж насчет этого вы потрудитесь обратиться к нашему почтенному другу, – отвечал м?р Уардль, указывая на пастора.

– Не могу ли я, сэр, просить вас об одолжении прочесть нам эту песню? – сказал м?р Снодграс.

– Почему же нет? очень можете, – отвечал пастор, – только я должен наперед объяснить, что песня написана еще в первой молодости, когда я только-что поступил на это место. Всего два куплета, без соблюдения даже стихотворных правил: вы отнюдь не будете ею довольны, сэр.

– Совсем напротив, вы сделаете всем нам величайшее удовольствие.

– Если так, извольте, я готов повторить перед вами произведение своей юности.

Смутный говор любопытства пробежал по всей гостиной, и почтенный пастор, после предварительных совещаний с женою, начал таким образом:

– Песня моя, господа, называется:

Зеленый плющ

Люблю тебя, зеленый плющ,

Что вьешься под руиной храма!

Отборный корм готов тебе

В развалинах веков протекших.

Камням и стенам должно пасть

В угоду зелени прекрасной,

И будет там веселый пир

Тебе в их плесени и пыли!

Где все мертво, где жизни нет –

Цветет и вьется плющ зеленый.

Исчезнут люди и пройдут века,

Погибнут целые народы;

Но не увянет вечный плющ

На гробовых плитах и камнях.

И будет он, среди могил,

Свидетель памяти минувшей,

И странника приютит он

Под зеленью своей тенистой.

Где все мертво, где жизни нет –

Цветет и вьется плющ зеленый.

– Прекрасно, прекрасно! – воскликнул м?р Снодграс в порыве поэтического воодушевления. – Как хороша идея – кормить отборную зелень развалинами веков минувших! Ведь это, я полагаю, должно понимать в аллегорическом смысле?

– Разумеется, – отвечал пастор.

– Могу ли, с вашего позволения, украсить свой путевой журнал произведением вашей музы?

– Сделайте милость!

– И вы продиктуете?

– Извольте.