Жертва вечерняя

– Теперь дело только в том, чтобы распределить поумнее свое время.

– Так точно-с.

– Плясать семь дней в неделю я не желаю.

– Похвально-с.

– Да полноте. Я рассержусь. Я вам серьезно говорю.

– Слушаю-с, слушаю.

– Вот мои занятия на всю неделю: в понедельник…

– Пляс?

– Да, пляс. Во вторник…

– Пляс.

– Не всегда.

– Дальше.

– В среду… в среду мой абонемент. Я нынче не бываю по понедельникам. Мне слишком надоели…

– Ла Варинька направо и Лиза налево? – подсказал он.

– Ха, ха, ха! Именно.

– Резон.

– В четверг я буду ездить к Плавиковой.

– Ну, это напрасно.

– Как напрасно?

– Впрочем, если вы желаете специально изучать г. Гелиотропова, отчего же нет?

– Ах, Боже мой, вы сами себе противоречите, Василий Павлович.

– Каким же это образом?

– Какая бы там ни была Плавикова, наивная или нет, но у нее все-таки собирается la rеpublique des lettres.

– Не извольте браниться.

– Я хочу хоть на первое время бывать у нее… она меня очень любит… а к Гелиотропову я как-нибудь привыкну.

– Je plaide votre propre cause, madame [115 - Я высказываюсь в вашу же пользу, мадам (фр.).]. Если же вы упорствуете, тем приятнее…

– Значит, четверг у Плавиковой.

– У Плавиковой.

– В пятницу…

– А пляс-то вы забыли? Ведь целых два дня прошло.

– Ах, в самом деле!.. Никак нельзя… зато в субботу я никогда не пляшу. Это мой день в Михайловском театре.

– Ну, а после спектакля разве нельзя?

– Случается, но очень, очень редко… Вот и вся неделя.

Остается воскресенье… оно проходит всегда… не знаю как. Это такой бестолковый день!

Я нарочно помолчала и прибавила:

– Разве заглянуть… в маскарад…

– А вы бываете? – спросил Домбрович, не поднимая головы.

– Нет, но для изучения нравов… Вы иногда заглядываете?

– Я даже люблю маскарады, – ответил он самым спокойным тоном. – Вы знаете, седина в бороду… Я и всегда их любил. Только ведь в маскарадах можно видеть такой набор оригинальных и прелестных женских типов, да-с. Я немало езжал по белу свету на своем веку.

Поверьте мне, что ни в одном городе в мире, ни в хваленом Кадиксе, ни в Венеции, ни в Вене, ни даже в Лондоне… о Париже я уж не говорю… не попадается таких прелестных женщин, как в Петербурге. Здесь смешанная порода, и она дает прелестные экземпляры. Полунемецкий, полупольский, полуславянский тип. Какая тонкость черт! Какой изгиб стана! Какая роскошь волос!

– Какая восторженность! – вскрикнула я.

– Простите, я художник.