ТЕРПИМОСТЬ

Другой знал, что они украли маленьких детей, перерезали им глотки и вымазали их кровью алтарь своего диковинного Бога. Конечно, никто никогда не мог обнаружить их ни на одной из этих скандальных практик, но это было только потому, что они были так ужасно умны и подкупили полицию. Но теперь, наконец, их поймали с поличным, и они будут наказаны за свои подлые поступки.

О количестве верующих, которых линчевали по этому поводу, мы ничего не знаем. Павел и Петр, похоже, были среди жертв, потому что после этого их имена больше никогда не звучат.

Нет необходимости утверждать, что эта ужасная вспышка народного безумия ничего не дала. Благородное достоинство, с которым мученики приняли свою судьбу, было наилучшей возможной пропагандой для новых идей, и для каждого погибшего христианина нашлась дюжина язычников, готовых и жаждущих занять его место. Как только Нерон совершил единственный достойный поступок за всю свою короткую и бесполезную жизнь (он покончил с собой в 68 году), христиане вернулись в свои старые места, и все стало как прежде.

К этому времени римские власти сделали великое открытие. Они начали подозревать, что христианин – это не совсем то же самое, что еврей.

Вряд ли мы можем винить их в том, что они совершили эту ошибка. Исторические исследования последних ста лет все более ясно показывают, что Синагога была центром обмена информацией, через который новая вера передавалась остальному миру.

Помните, что сам Иисус был евреем и что он всегда очень тщательно соблюдал древние законы своих отцов и что он обращался почти исключительно к еврейской аудитории.

Однажды, и то лишь на короткое время, он покинул свою родную страну, но задачу, которую он поставил перед собой, он выполнил с помощью и для своих скверных евреев. И в том, что он когда-либо говорил, не было ничего, что могло бы создать у среднего римлянина впечатление, что между христианством и иудаизмом существует заведомое расхождение.

На самом деле Иисус пытался сделать вот что. Он ясно видел ужасные злоупотребления, которые совершались в церкви его отцов.

Он громко и иногда успешно протестовал против них. Но он вел свои битвы за реформы изнутри. По-видимому, ему никогда не приходило в голову, что он может быть основателем новой религии. Если бы кто-нибудь упомянул ему о возможности такого, он отверг бы эту идею как нелепую. Но, как и многие реформаторы до него и после, он постепенно был вынужден оказаться в положении, когда компромисс был уже невозможен.