Три романа и первые двадцать шесть рассказов (сборник)

Ольховский же повернулся на каблуках так, что фуражка смазалась козырьком вбок, не успев за вращением головы, и проследовал высказать негодование старпому.

– Знаешь, о чем я мечтаю? – спросил он, стравив пары.

– Знаю, – флегматично кивнул Колчак.

– Ну?

– Тебе в подробностях? Выстроить команду на баке, вызвать вооруженный караул и под горн повесить его на рее.

– Почти телепатия… Но на самом деле я мечтаю о другом…

– Все мечтают о другом, хм.

– В последние годы я понял, почему матросня в восемнадцатом году переколола в Кронштадте всех офицеров.

– С-с-сволочня потому что.

– Озверели-с, вашбродь. Развал, воровство, безнадега, безделье – и все можно. Ничего не напоминает?

– Есть предложения?

– Почти есть… – зло прищурился Ольховский.

– Гонять как сук и держать в ежовых рукавицах!

– Ежики для рукавиц кончились, господин старший помощник. Что ты с этим Груней сделаешь? Нету у военкоматов для тебя других матросов! Губа? Дисбат? ЧП нам первым не нужно, и он это лучше тебя понимает.

Списать? А пришлют лучшего?..

Колчак в этот день был также не в духе, но уже по совершенно другой причине, характера сугубо личного. Он получил официальный ответ от начальника КЭЧ, что квартиры ему в ближайшем полугодии выделить не смогут, следовательно, поскольку на съемное жилье казенных денег и близко не хватало, а своих тем более, семья продолжала куковать в Севастополе. Ему предстояло вечером звонить туда и сообщать эту новость жене.

– Да, – сказал он, – примерно вот так революция и происходила.

Грохнуть раз главным калибром по штабу флота – и мгновенно найдутся квартиры для всех желающих. Кстати о грохнуть… в смысле о квартирах. Пошли чего покажу.

Он увлек Ольховского на палубу. Отчужденной прямой пройдя сквозь бессмысленное движение туристов, зацепились взглядом за приоткрытую дверь рубки – на ручке покачивался раззявленный замок.

В рубке они застигли фигуру в белесой застиранной робе, акробатическим пируэтом отлетевшую от штурвала и еще в воздухе пытающуюся принять стойку «смирно».

Когда смазанное изображение зафиксировалось стуком каблуков о палубу, оно оказалось матросом Габисония. Матрос состоял из вытаращенных глаз и икоты.

– Черт!! – завопил Ольховский.

– Й-я!! товарищ капитан первого ранга! – выкрикнул Саша от испуга и старательности на той же громкости.

– Ты что здесь… аэробикой занимаешься?!

– Никак нет!

– А чем?!

Саша дернул щекой, покраснел и запыхтел.