Время, бесстрашный художник…

О, этот человек,

он выпрямить готов

округлости полей,

округлости прудов,

и возвести в квадрат –

и возвести стократ –

квадрат своих затрат,

квадрат своих оград.

Квадратный человек,

мой грозный командор,

мой прошлогодний снег,

мой полуночный вздор,

нелепое звено

из рода небылиц, –

и все-таки одно

из действующих лиц.

И по спине сквозит

нездешним холодком,

когда он мне грозит

квадратным кулаком.

«Листья мокли под окном…»

Листья мокли под окном,

намокали…

– Дело к осени идет! –

намекали.

Протрубили журавли,

пролетели,

прокричали про снега,

про метели.

Эти голые поля,

эти дали

тоже мненье журавлей

подтверждали.

Только зрелые плоды,

тяжелея,

наливались, ни о чем

не жалея.

Да и мы с тобою, друг,

не тужили,

в камельке своем огонь

не тушили.

Хоть и видели, что день

убывает,

говорили: – Ничего!

Все бывает!

«Живешь, не чувствуя вериг…»

Живешь, не чувствуя вериг,

живешь – бежишь туда-сюда.

– Ну как, старик? – Да так, старик!

Живешь – и горе не беда. –

Но вечером,

но в тишине,

но сам с собой наедине,

когда звезда стоит в окне,

как тайный соглядатай,

и что-то шепчет коридор,

как ростовщик и кредитор,

и въедливый ходатай…

Живешь, не чувствуя вериг,

и все на свете трын-трава.

– Ну как, старик? – Да так, старик!

Давай, старик, качай права! –

Но вечером,

но в тишине,

но сам с собой наедине,

когда звезда стоит в окне,

как тайный соглядатай…

Итак – не чувствуя вериг,

среди измен, среди интриг,

среди святых, среди расстриг,

живешь – как сдерживаешь крик.

Но вечером,

но в тишине…

Воспоминанье о Марусе

Маруся рано будила меня,

поцелуями покрывала,

и я просыпался на ранней заре

от Марусиных поцелуев.

Из сада заглядывала в окно

яблоневая ветка,

и яблоко можно было сорвать,

едва протянув руку.

Мы срывали влажный зеленый плод,

надкусывали и бросали –

были августовские плоды

терпки и горьковаты.

Но не было времени у нас, чтобы ждать,

когда они совсем поспеют,

и грустно вспыхивали вдалеке

лейтенантские мои звезды.

А яблоки поспевали потом,

осыпались, падали наземь,

и тихо по саду она брела

мимо плодов червонных.

Я уже не помню ее лица,

не вспомню, как ни стараюсь.

Только вкус поцелуев на ранней заре,

вкус несозревших яблок.