Последняя роза Шанхая

При всей ее привлекательности, истинная ее красота была в том, что она относилась к нему с уважением. Да, он не отказался бы выпить что-нибудь крепкое, чтобы утолить все свои разочарования и собраться с мыслями, восстановить свое достоинство. Но у него не было ни гроша в кармане.

– Конечно. Что вы пьете? – спросил он.

– Поцелуй кобры, угощение сэра Сассуна.

Эрнест обратился к старику, ему все равно нечего было терять.

– Не возражаете, если я попробую ваш коктейль, сэр?

– Вы, конечно, можете сделать глоток, молодой человек, но как вы заплатите за него? – В голосе Сассуна сквозило раздражение.

Эрнест поднял стоявший перед ним бокал и залпом осушил его, прежде чем пожалел об этом. Крепкий и убийственно горячий коктейль обжог его горло, именно то, что было ему нужно.

– Я заплачу вам музыкальным произведением, сэр. Вы позволите мне сыграть?

Эрнест понял, что не нравится Сассуну по тому, как тот прищурился, и тут снова раздался ее голос.

– Я люблю фортепианную музыку, сэр Сассун.

Я бы с удовольствием послушала.

– Ну играйте, тогда, если это угодно даме, – проворчал Сассун.

Эрнест опустил голову и направился к фортепиано. Его безрассудство предоставило ему шанс сыграть для нее, и только это имело значение. Он хотел сыграть хорошо, чтобы она запомнила его игру, запомнила его, прежде чем он покинет бар. Поскольку он до смерти устал и не знал, сколько ещё сможет выдержать.

Эрнест подошел к фортепиано, сел на скамеечку, снял перчатку и поднял крышку из красного дерева.

Его обнаженные пальцы коснулись холодных клавиш, по руке побежала дрожь, и знакомые чувства страха и обиды, смешанные с гневом, вспыхнули в груди. Прошло почти четыре года с тех пор, как он последний раз прикасался к клавишам с тех пор, как у него отобрали фортепиано. Его руки, которые раньше энергично исполняли мощные арпеджио и плавные легато, ослабли от недостатка практики. Он снова оказался в кошмаре: рука, которую он боялся показать на публике, рубцы на коже и искривленный мизинец, кости которого были раздроблены и неправильно срослись.

Все, что он мог слышать, – это почти полная тишина в баре, сопение и пыхтение выпивающих посетителей. Он не мог видеть ее, но она слушала, наблюдала.

Его пронзило новое ощущение, пылкий прилив нежности, смешанный со знакомой болью. Эрнест сделал глубокий вдох, опустил плечи и уставился на клавиатуру. Ноты Бетховена, Дебюсси и Шопена, подпрыгивая и звеня, проносились в его голове.