Ночной полет (сборник)

– И с тех пор?..

– С тех пор… сильно опаздывает… сильно опаздывает из-за плохой погоды…

– О! Из-за плохой погоды…

Какая несправедливость! И какое вероломство – в этой луне, праздно повисшей над Буэнос-Айресом!.. Молодая женщина вспомнила вдруг, что от Комодоро до Трилью каких-нибудь два часа полета, не больше.

– И целых шесть часов он летит до Трилью?! Но посылает же он вам радиограммы… Что он говорит?

– Он говорит? Но в такую погоду… Вы сами понимаете… его радиограммы до нас не доходят.

– В такую погоду!..

– Итак, решено, сударыня: мы позвоним вам, как только что-нибудь узнаем.

– О, вы ничего не знаете…

– До свидания, сударыня.

– Нет! Нет! Я хочу говорить с директором!

– Господин директор очень занят, сударыня, он на совещании.

– Мне это безразлично! Совершенно безразлично! Я хочу с ним говорить!

Заведующий бюро вытер капли пота со лба:

– Одну минуточку…

Он открыл дверь Ривьера.

– С вами хочет говорить госпожа Фабьен.

«Вот оно, – подумал Ривьер, – вот начинается то, чего я боялся». На первый план драмы выступают чувства… Вначале Ривьеру хотелось их отвергнуть: матерей и жен не допускают в операционную. И на корабле в минуту опасности чувства должны молчать. Они не помогают спасать людей… Однако он решился:

– Соедините ее со мной.

Он услышал далекий голос, слабый, дрожащий, и тотчас понял, что не сможет сказать ей правду. Сойтись сейчас в поединке – разве хоть одному из них это принесло бы какую-нибудь пользу?

– Прошу вас, успокойтесь, сударыня! В нашем деле так часто приходится подолгу ждать вестей.

Он приблизился к той грани, за которой вставала уже не беда отдельного, частного человека – возникала проблема действия как такового. Ривьеру противостояла не жена Фабьена, а совершенно иное понимание жизни. Ривьер мог только слушать и сочувствовать этому слабому голосу, этой песне, такой грустной и такой враждебной. Ибо ни действие, ни личное счастье не могут ничем поступиться, они враги.

Эта женщина тоже выступала от имени некоего мира, имевшего свою абсолютную ценность, свое понимание долга и свои права. От имени мира, где горит лампа над столом, где плоть взывает к плоти, где живут надежды, ласки и воспоминания. Она требовала вернуть то, что ей принадлежало, и она была права. Он, Ривьер, тоже был прав; но он не мог ничего противопоставить правде этой женщины.