Чистый кайф

Ты к чему клонишь?

– Да к тому, что я решил это все записать. Штоб не забыть, когда отпустит. И записал.

Купэ уныло махнул рукой на свою бумажку.

– Чо у него там? – вытянула шею Майка, сидевшая в кресле у дальней стены. – Засвети.

Я протянул ей послание Вадоса. Там было два слова: «Снег – белый».

– Пипец, – помотала головой она. – Философ, блин. Лучше бы насчет лавэ подсказал.

– Насчет бабосиков – это надо было вчера суетиться, – вздохнул Купэ.

– А чего вчера было?

– Не в курсе, что ли?

– Нет.

– Сметану порезали. И бабла с него немерено сняли.

– Да ладно!

Сметана был тот еще отморозок и поц, но когда режут – любого человека жалко. А тут еще откуда-то бабки.

– Чо за лавэ на нем было? – спросил Банкок. – Скока?

– До фига, – ответил Вадик. – Он тачку хотел брать.

– Тачку?! Сметана?! Да где он столько бабла поднимет?

Почему Сметану звали Сметаной, я не помнил. Клички вообще странным образом прилипают. Вроде есть имя у человека, родители дали, ну, казалось бы, и харэ – и так уже от всех остальных отличить можно.

Этот Андрюша, этот Петя, та вон Танюша. Но нет, все как будто ждут чего-то еще – чтобы человек себя конкретно уже проявил, в конкретном поступке. И вот тут рождается его настоящее имя. Которое он сам. Которое он и есть. Без родителей.

Поэтому погоняло, конечно, важней. Лопата из соседнего двора, например, стал Лопатой, когда проявил себя по-мужски. Его тогда почему-то Майка к себе подпустила, хотя на районе он рассматривался всеми как чмо.

Ответить никому не мог, всех боялся. А тут он сидел у нее дома, и как раз приперся Сметана. Но Сметане лень было подниматься, и он стал орать снизу: «Майка, выходи! Засажу тебе!» Повыебываться захотел.

Лопата, который тогда не был еще Лопатой, вышел на балкон – хотя, конечно, боялся, – и отправил Сметану по-жесткому. Тот даже не рассердился, потому что Лопата был полное чмо. Просто крикнул: «И ты выходи! Тебе засажу тоже!»

Лопата спустился во двор, взял стоявшую у подъезда лопату – дворник ее там, по ходу, забыл.

Потом подошел к Сметане и со всей дури влупил ему плашмя по ухмыляющемуся еблу. Так он заслужил себе уважение и новое имя. А у Сметаны ебальничек стал слегка плоским.

И вот теперь его кто-то порезал. Да еще с бабками, которых у него не могло быть ни при каком раскладе. Короче, мы насторожились.

– Деньги он у бати своего забрал, – продолжал Вадик. – Тот ему по синьке тачку пообещал подогнать.

– Да ладно! – засмеялась Майка.