Синдром изоляции. Роман-судьба

Вождь отличался скромностью, от второго звания, навязанного лизоблюдами, открестился. Не считал себя вправе, объяснял Михаил Юрьевич. Похоронили, правда, с двумя звездами на кителе, но при жизни Великий и Мудрый носил только одну.

А теперь ты, Григорий-не-Мелехов, плюешь на память предков и едешь в свое американское Катманду…

Гришка обижался:

– В Маунд, дед, в Маунд! И это еще под вопросом! Мама не определилась, ищет для нас с Сашкой по инету лучшие школы.

– А я и говорю: ты в своей Катманде развернесся.

Будешь в лучшей школе стучать одним местом по столу. Рассказывать америкашкам, сколько будет дважды два…

Гришка неуверенно смеялся. Строгий дед позволил общаться с собой на равных совсем недавно, после объявленной всеобщей эмиграции Барских. С ним, как и с дедом, никто не посоветовался: мать считала, что в семье не бывает никакой демократии. Наплевать на Гришкиных друзей, футбольную дворовую команду и Катьку Михненко, с которой они, между прочим, уже целовались…

Дед Миша стал единственным союзником и тайным заговорщиком.

Отныне, провозглашал дед, ты, Григорий, являешься главным носителем генофонда Пархоменко; только в тебе течет наша казачья кровь.

Противоречие законам биологии не смущало и даже льстило шестнадцатилетнему Грише.

– …И лучшим днем твоей жизни станет тот, когда твой друг-негр Джон купит тебе, Григорий, гамбургер и прочую американскую хрень…

– Да лан тебе, де… это уже перебор!

– Я серьезно, Григорий. И вот если ты скажешь мне, что вот это – и есть счастье, я в ту же секунду застрелюсь! Клянусь! Ибо для русского человека, для человека, умеющего мыслить…

«…Пройдут годы, Бог даст – десятилетия, и ты осознаешь, какой страшный поступок ты совершила.

Грех и позор несмываемый: ты отреклась от Родины и убила собственного отца…»

После того, как он лишился дочери, ноги отказывали. Шаркаю, будто Гитлер в последние дни войны, думал он с горечью. Ну и ладно. На кой таперича? Жизнь – затоптанный костер…

«Масштаб предательства гораздо шире, чем ты можешь представить своим скудным умишком.

Ты проехалась танком не только по ридному батьке, но всему нашему великому роду. Оставила выжженную степь, по которой я бесцельно бреду, опозоренный и разрушенный…»

Одиннадцатого ноября без предъявления каких-либо претензий его единственная дочь совершила свое вероломное нападение. Услышав новость о бегстве во вражескую страну, Михаил Юрьевич качнулся и вскрикнул.