Беги, дорогая, беги

 – Наверняка аллергия у Лешки не случайно началась. Специально вкололи что-нибудь, чтобы родителей запугать. Они теперь не то что в Москву – в Сызрань поедут, лишь бы операцию сделали!

Я промолчала, не желая опровергать Сонькины теории.

– Евка! Ты язык проглотила? – не унималась Сонька. – Что делать-то теперь?

– А что делать? – вяло спросила я.

– Как что? К следователю идти. Пусть проверит этих врачей и больницу.

– Ты соображаешь, что говоришь? Лев Аркадьевич – главврач, он больше половины города у нас лечит, – зашипела я.

 – И что я скажу? Подозреваю, что милая медсестра нарочно вколола пациенту опасный препарат?

– Ну да, это и скажешь! Они же придумали какую-то аллергию! Вот пусть и выяснят, была аллергия или нет, – уперлась Сонька.

– Но порок сердца они ведь не выдумали! – в сердцах воскликнула я. – Да родители Леши меня живьем сожрут, если из-за моего похода в полицию операция их сына медным тазом накроется. Как ты не понимаешь? У меня ни улик, ни доказательств!

– Но ты же видела Игната в больнице? Видела же?

– Ну, видела.

И что? Человек в больницу не может прийти? Скажет, что кашель у него, или диарея, – рявкнула я. Сонька захихикала, а потом тихо спросила:

– А если Лешке все рассказать? Ну, вообще все. Про Игната и Ромку. Может, хоть он поверит?

– Я не смогу, Сонь, – отказалась я. – Как я ему это расскажу? Привет, дорогой, как здоровье? Кстати, это из-за меня ты в больнице год проваляешься?

– И что же? – заволновалась Сонька.

 – Оставим все как есть?

– Оставим все как есть, – обреченно повторила я.

Остаток октября пролетел в суматохе. Лешку увезли в Москву спустя неделю после инцидента с аллергией. Он клятвенно пообещал не забывать обо мне, бросался целовать мне руки и глупо улыбался, а я уже тогда знала – наши отношения закончились. В московской клинике у Лешки не будет возможности поддерживать связь, а разлука длиной в целый год для восемнадцатилетнего парня – целая вечность.

Забудет Леша и меня, и свой город.

Так и вышло. Пару раз я звонила Екатерине Семеновне, чтобы узнать о состоянии Леши, и с каждым звонком голос ее становился все холоднее, а ответы – все короче. Я в отчаянии кусала губы и ревела по ночам в подушку от обиды. К концу ноября на мои звонки и вовсе перестали отвечать, и я впала в депрессию – много спала, мало ела и ходила как робот, практически не замечая, что творится вокруг.

А вокруг творилось многое.