Дама номер 13

Почему какой-то пацан двадцати двух лет забрался ночью в дом, прирезал двух служанок, растерзал бедную итальянку, с которой он даже не был знаком, а потом покончил с собой?.. И почему вам все это приснилось, хотя вы раньше никого из них и в глаза не видели? Странные вещи. Не менее странные, чем смерть моей жены… Или чем поэзия, которую вы читаете… Когда с таким сталкиваешься, перед тобой альтернатива. Я, наверное, выбрал наиболее легкий путь: стараюсь жить счастливо до тех пор, пока Господь не призовет меня, и закрываю глаза на странности, не пускаю их в себя, оставляю снаружи.

Или, точнее, я сам остаюсь снаружи. Потому что эти странности существуют и приглашают нас внутрь, но я решил

lasciate

не входить. И вам советую поступить так же. Я врач и знаю, что говорю. Мы не должны

lasciate ogne

входить.

В это самое мгновение, сам не зная как, Рульфо принял решение. Он попросил Бальестероса высадить его возле поликлиники, где он оставил свою машину. Выйдя из «вольво», он обернулся и встретился взглядом с доктором.

Этот взгляд оказался гораздо более продолжительным, чем оба они ожидали. И тогда Рульфо ощутил желание что-то сказать. Он подумал, что это будет абсурдная, почти смешная фраза, но он позволил ей слететь с его губ тихо, словно вздох:

– А я поэт,

lasciate ogne speranza

и я хочу войти.

Бальестерос открыл было рот, собираясь что-то ответить, но вдруг остановился, словно передумал.

– Берегите себя, – прошептал он.

Рульфо смотрел, как медленно удаляется его машина. Он нашел свой старый белый «форд» там, где несколько часов назад его оставил, уселся и тронулся с места. Когда он добрался до кондоминиума, уже стояла ночь. Его окружили деревья и сумерки, высокая влажная трава, темные заросли боярышника и тени, плющом карабкающиеся по оградам. Машину он оставил на углу Каштановой аллеи и, сунув руки в карманы, отправился пешком в конец улицы.

Lasciate ogne speranza.

Эти слова, помещенные на керамической табличке, были для него исполнены сарказма, ведь решение уже принято: он войдет туда, чего бы это ни стоило.

Что будет делать потом, он придумает позже, но его не покидала уверенность, что, если ему не удастся в реальной жизни войти в этот дом хотя бы раз, он будет осужден делать это бесконечно в своих кошмарных снах, и это неизбежно. Бальестерос был прав: ужасная смерть Лидии Гаретти не имела никакого отношения ни к нему, ни к его жизни.