Леонид

Леонид Леонидович предавался воспоминаниям о той поре, когда на крохотных садовых участках зацветали первые яблони, и садоводы устраивали праздник урожая, угощали друг друга плодами, наливали в стаканы шипучий сидр.

– Слушай, Леня, приезжай-ка ты ко мне на Ямал. Увидишь завод. Это настоящее русское чудо. В мерзлоте, на берегу Ледовитого, стоит красавец! Атомные ледоколы. Газовозы, как плавающие города. Ты же об этом мечтал. Без тебя я бы не совладал. Под твою гарантию строил. Банки под твое имя давали кредиты.

Ты с королем Испании договаривался о поставках. В Японии обеспечил рынок. Приезжай, отдохнешь душой.

– Хочу посмотреть. Устал от правозащитников, законников, от дураков в правительстве, от силовиков-дуболомов, от шелестящих дипломатов. Хочу увидеть, как в Арктике Россия строит порт, завод, город. Иначе зачем мне быть Президентом?

– Кстати, Леня, мне нужно получить лицензию еще на несколько газовых месторождений. Министр природных ресурсов упрямится.

Дескать, места естественного проживания ненцев. Что-то про оленей, про ягель, про чумы. Ты поговори с дураком. Скажи, я всех ненцев переселю в чумы с газовым отоплением. Кстати, твоя доля в моей компании увеличится.

– Ну, мы с тобой соседи по дачному кооперативу. Всегда поможем друг другу, – они засмеялись. По-прежнему их участки находились рядом, но теперь границы этих участков омывали три океана.

– Как ты считаешь, Леня, иранцы могут перекрыть Ормузский пролив? Допекут их американцы своим эмбарго? Японцы лишаются иранского газа и нефти, и мои газовозы в Японии будут втройне востребованы.

– Исключено. Это означает войну. Американцы станут бомбить Тегеран. Иран станет бомбить Тель-Авив. Вся бензиновая канистра Ближнего Востока будет взорвана. Огонь долетит до Европы и Азии.

– А Курилы? Надо отдать, наконец, Японии эти две скалы. Почему ты с этим тянешь, Леня?

– Пожалуйста, занимайся газовыми полями Ямала. А внешнюю политику предоставь мне, – Леонид Леонидович недовольно сдвинул брови.

Бачки на висках сердито полезли вверх. Рот стал маленький, как злой хоботок. Водянистые глаза потускнели, в них перестал отражаться свет.

Борис Генрихович не заметил этих перемен. Не заметил недовольства, которое могло обернуться гневом. Если кто-нибудь неосторожно приближался к запретной теме, касался его президентской власти, то рисковал вызвать гнев Президента.