Леонид

– Не понимаю, какой удар, какие группировки? Я нуждаюсь в ваших советах. Ведь вы очень проницательны?

– Вы так думаете? – ее трогала беззащитность этого странного человека, с открытым лбом и упрямым подбородком. В нем притаился какой-то надлом, крохотная трещинка, которая дребезжала, издавала тоскливый звук.

– Я думаю так, я так думаю, – он снова сбился. – У вас такая тонкая переносица. Как у той женщины, у прекрасной женщины. Не помню, как ее звали.

– Где вы ее видели?

– Кажется, в Петербурге, зимой, когда шел снег.

Да, да, был сильный снегопад.

– И где это было?

– В Эрмитаже. Там много японцев, они ходили с флажками, и был золотой павлин. Там такая картина, маленькая, прелестная. На этой картине женщина, кормит грудью младенца. У нее чудесное лицо и такая тонкая переносица, как у вас.

– Вы часто бываете в Петербурге?

– Ни разу. Не могу понять, откуда я все это знаю.

– Ну что ж, за ту прекрасную женщину, которой вы были очарованы, Александр Трофимович! – Лана подняла бокал. Александр Трофимович чокнулся и подумал, что произнеся несуразные слова о какой-то неведомой женщине, тем самым мог обидеть Лану.

Он никогда не был в Петербурге, не был в Эрмитаже, не знал, есть ли там картина с чудесной женщиной, подносящей к груди младенца.

Самолет стал снижаться, ушел в облака. Облака тихо били в фюзеляж, скатывались с крыла. Вдруг открылась земля. Александр Трофимович ахнул, когда на него воззрилась тысяча глаз. Озера, одни во льду, другие в сверканье вод, смотрели на него не мигая.

Среди них струились реки, свивались, описывали дуги, текли вспять, как змеи. Вся земля была в речных протоках, старицах, в блеске разбрызганной повсюду воды. Рыжие пятна, зеленые потеки, снежные языки, ржавые метины. Среди них огромно, непомерно возникла река, как льющееся солнце. Уплывала в синеву, где земля превращалась в небо, а река утекала в солнце.

Александр Трофимович был восхищен видом весенней тундры. Чувствовал, как тундра сочится, булькает, пузырится. Она была живой, видела, думала, знала все о нем, летящем над ней.

Он был ею создан, сотворен из этих мхов, вод и снегов.

Самолет стал садиться. Тяжелое дрожание фюзеляжа, стук колес о бетон прервал его созерцание.

У трапа их поджидало несколько дорогих машин. Борис Генрихович Шаронов, окруженный свитой, шагнул навстречу Александру Трофимовичу, сжал его ладонь двумя руками, радостно заглядывал в глаза:

– Добро пожаловать на ямальскую землю! Очень вас ждали, Александр Трофимович.