Соучастники

У меня зачастило сердце, когда я попыталась вообразить себя в самом сердце офиса этой динамичной продюсерской компании, – вокруг меня звонят телефоны, на столе громоздятся сценарии, которые я должна прочесть.

Так ли уж кому-нибудь еще нужно было это видеть?

Я еще раз оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что я одна. Потом сняла распечатку с доски, сложила и засунула в сумку.

Бесшумным радующим нажатием глубоко вдавила кнопку в пробковую поверхность.

Пространство под ней снова было пустым – таким же, как тем утром.

В своем рассказе Тому я опускаю эту маленькую подробность.

Как я прикарманила объявление с доски, скрыв его от посторонних глаз. В конце концов, для истории, которая интересна ему, это не главное. Но вот так вот она начинается. Ограждение от окружающих представляющихся возможностей, расчетливое движение вперед, опаска – как бы тебя не опередили.

Поэтому, когда я в тот день уходила из университета, в желудке у меня плескался тошнотворный коктейль из вины и восторга. На душе было вроде как скверно, но по-хорошему.

Как у ребенка, стянувшего конфетку из ближнего магазина. Возбуждение – тебе это сошло с рук – и стыд оттого, что обокрал мистера Кима, или Рахмана, или Лопеса, этого лавочника, которого знаешь все свое детство.

Но в этом случае, рассуждала я, в сущности, я никого не обкрадывала. Объявление было для всех, кто угодно в Школе искусств Колумбийского университета мог его увидеть. Просто так вышло, что я его пораньше сняла.

Когда я думаю об этом сейчас, эта моральная дилемма двадцатилетнего человека меня забавляет.

Быть такой юной, видеть в каждом совершаемом поступке важный нравственный смысл.

Но по правде сказать, разве во всей киноиндустрии делается как-то иначе? Чаще всего и без доски объявлений обходится. Телефонный звонок, смс, отправленное одним человеком другому. Найди кого-нибудь молодого, кого-нибудь, кому неймется. А нас, толпящихся по краям этого мира, прижимающихся носами к окну, так много, что мы превращаемся в расходный материал.

Даже тут – много ли начинающих репортеров с горящими глазами и блогеров не убили бы ради того, чтобы попасть в эти заветные пятьдесят два этажа журналистской принципиальности?

Я не задаю этого вопроса Тому Галлагеру: к нему-то это никак не относится.

Он свои права заявил уже в юном возрасте двадцати семи лет. К нему, наверное, летят номинации на Пулитцеровскую премию вместе с предложениями вести аналитическую телепрограмму или сняться на обложку “GQ”.