Калевала

Говорит слова такие

И такие речи молвит:

«Ой ты, старый Вяйнямёйнен!

Не затем я вышла в море,

Чтоб меня, как семгу, резал,

Чтоб распластывал, как рыбку,

Из меня готовил завтрак,

Закусил пораньше мною,

На обед себе сготовил

И оставил часть на ужин».

Молвил старый Вяйнямёйнен:

«Так зачем ты вышла в море?»

«Для того я вышла в море,

Чтобы курочкой спокойной

На руках твоих садиться,

Быть всю жизнь твоей женою,

Чтоб тебе постель готовить,

На постель взбивать подушку,

Убирать твое жилище,

Подметать полы в покоях;

Чтоб дрова носить в избушку,

Раздувать большое пламя,

Печь тебе большие хлебы

Да медовые лепешки,

Подносить и кружку пива,

Угощать тебя чем хочешь.

Я совсем не семга моря

И не окунь вод глубоких:

Я девица молодая,

Ёукахайнена сестрица;

Ты меня искал так долго

И желал в теченье жизни.

Ох, старик ты неумелый,

Вяйнямёйнен безрассудный!

Не сумел меня поймать ты,

Деву Велламо, русалку,

Дочь единственную Ахто».

Молвил старый Вяйнямёйнен,

Молвил грустный и унылый:

«Ёукахайнена сестра ты?

О, вернись ко мне скорее!»

Не придет она обратно

Никогда в теченье жизни.

Быстро в волны погрузилась.

Сразу в море опустилась

Вниз, к каменьям полосатым

И к расщелинам гранитным.

Старый, верный Вяйнямёйнен

Поразмыслил и подумал:

Как же быть и что же делать?

Потащил свои он сети

Из конца в конец чрез волны;

Через бухты, чрез заливы,

По воде спокойной тащит,

Тащит чрез лососьи рифы,

Через Вяйнёлы потоки.

Через рифы Калевалы,

По бездонным черным безднам,

Беспросветным глубям моря,

Ёуколы прозрачным рекам,

Чрез лапландские заливы.

Много всяких рыб поймал он;

Но из рыб, живущих в море,

Не поймал он милой рыбки,

Той, о кой он только думал,

Что у Велламо русалкой,

Что у Ахто всех прекрасней.

Тут-то старый Вяйнямёйнен

Головой поник печально,

Шапка на сторону сбилась;

Сам сказал слова такие:

«О я, глупый и безумный!

Человек я без рассудка!

Был мне дан и ум здоровый,

И рассудок был дарован,

И отзывчивое сердце.

Прежде я имел все это,

А теперь уж все исчезло

В хилой старости печальной

И в упадке сил бывалых;

Мой рассудок точно умер,

Прозорливость отлетела,

Стал я вовсе бестолковым.