Лето прошло

В метро я едва успел забежать в последний и поэтому почти полный, несмотря на воскресенье, вагон и плюхнулся на почему-то почти свободную лавку рядом с кем-то, сидевшим с краю напротив двери. Отдышался, огляделся. Передо мной опять-таки два странно незанятых места, даже не заслоненных стоящими. Дальше обычные спины и ноги. Необычные! Неспокойные. Кто слишком окаменело вглядывался в темноту туннеля за стеклом, кто оборачивался. На моего соседа. И на меня. Исподтишка или откровенно.

Переговаривались, посмеивались. Сдвинулись к двери, готовясь к выходу. К двери не ближней, к дальней. Освободился обзор, и на меня навалилось тяжелое любопытство сидящих напротив. Кто-то быстренько сделал вид, что совсем ему не интересно. А ближайший ко мне парень весело скалился и качал головой: мол, ну ты даешь, придурок! (Это мне.) Ну вы, придурки! (Это мне и моему соседу.) И я скосился влево.

Рядом сидел, полулежал, привалившись головой к поручням, спал… спало багровое, вонючее (только сейчас почувствовал), в лохмотьях существо.

За ним, над ним стояло… стоял такой же багровый, но бодрый, глянувший на меня с удальством и одобрением.

По вагону расползался туберкулез. Гонорея и сифилис. Санитарная зона обеспечивала минимальную защиту.

Если бы я встал, то меня простили бы. Ну да, не разглядел сразу, промахнулся. И парень напротив крякнул бы одобрительно. Я стал бы «нашим».

Я не встал. И даже не отодвинулся.

Я гордо выпрямился, ободряюще улыбнулся стоящему изгою, промычавшему что-то в ответ.

Я задыхался от любви. Я воспарил над землей. Счастье приобщения к избранности понимания. Бедный Христос. Будто и не было его. Он был! Он все понимал. Не надеялся. Или перестал надеяться на кресте.

Каждый носит в себе своего бога. Бог моей маленькой секты наделен спасительным высокомерием. И плевать ему на хозяина эклеров, устриц и атомных бомб. И на хозяйку халата с розами.

Меня осенило: вагон не считает меня просто чудаком (дураком!), рассеянно приземлившимся возле помойки.

Я – такой же отброс, как эти двое.

Сейчас выходить. Я приподнимаюсь, нащупываю в кармане бумажки. Сто рублей. Опухшее красное лицо просыпается, изумленно обнаруживает мое присутствие. Я сую деньги в шершавую узловатую руку с черными ногтями. Прощально киваю его собрату – восторженно сипящему.

Скорее бежать, чтобы они не бросились за мной.