Юрта Ворона

Ему пришлось долго лежать, отвернувшись к окну, борясь с душившим его комом в горле, а четверо врачей молча сидели, избегая взглядов друг друга.

– И это… навсегда? – еле слышно произнес геолог.

– Я не могу вас обманывать, – угрюмо сказал хирург, – однако наука развивается сейчас быстро! Мы спасаем от таких болезней, в которые двадцать лет назад даже не смели вмешиваться…

– Двадцать лет… – беззвучно шепнул Александров.

Но хирург расслышал.

– Почему обязательно двадцать? Может быть, пять.

Но если вы хотите, мы отправим вас в Москву, в институт Бурденко…

– Вы же считаете это напрасным, я вижу.

– Собственно, да! Операция и повторная операция были проведены правильно. Повреждение нервного ствола – куда денешься, если раздроблен один позвонок и второй сместился. Счастье еще, что так! Одним позвонком выше, и… вряд ли бы удалось вас спасти!

– Счастье? – звенящим от боли голосом спросил геолог. – Вы считаете – это счастье?

Врачи переглянулись, и тотчас за ними возникла медсестра со шприцем в руках.

Оглушенный морфием, Александров смирился.

И теперь улетел хирург, и с ним – все былые надежды. Геолог молча лежал, пытаясь найти свое место в жизни, которая предстояла ему. Точно громадная пропасть отделила от него прежний мир увлекательного и нелегкого труда, уверенной силы ума и тела в борьбе с бесчисленными препятствиями, радости мелких и крупных побед, огорчений и последующих утешений, жизни, согласной с природой человека и природой сурового таежного края, поэтому полной и здоровой.

Никогда Александров не задавался мыслями о перемене профессии – она была интересна и в голых горах Средней Азии, и в болотистых лесах Якутии, или здесь, в Туве, где он закрепился еще до войны. Он был прирожденным геологом, полевым исследователем и так упорно отказывался от всех предложений переехать в крупный центр и занять руководящий пост, как надлежало ему по опыту и заслугам, что начальство перестало его тревожить.

И вдруг нелепый случай, неверный расчет, один миг отчаянной борьбы – и вот шестой месяц он лежит на койке и никак не может привыкнуть к своей ужасной беспомощности, к нечувствительным, неподвижным ногам.

Испытанные верные друзья – ноги… Какие они жалкие, как беспомощно волочатся они мертвым грузом, когда он учится ходить! Нет, кощунство назвать это ползание на костылях ходьбой! И это будет всегда, до конца жизни, если то, что будет дальше, можно назвать жизнью.