У звезд холодные пальцы

Черный… – Урана вздохнула, – цвет тайн и ночи.

– А белый?

Хозяйка улыбнулась любознательной девочке:

– Это самый чистый, священный цвет. О нем есть песня.

Никогда не пресытится белым ликующим цветом

северянин пытливый, чье зренье, как лезвие, остро.

В белом цвете он видит четыре двадцатки оттенков,

тонких, словно душистые запахи праздничных ветров.

Это бело-молочная щедрость любимой коровы,

лоск суората изжелта-белый и кёрчэха кипень,

перламутрово-белая стружка мороженой рыбы,

бело-розовый лакомый жир из костей жеребячьих…

Это весть белопенная Новой весны плодородной,

блеск прохладный зубов в осуохая солнечном круге,

жажду почв утолившие бело-прозрачные росы

и осенняя дымка в тенетах седой паутины…

Это снега лебяжьего пуха и белесое утро,

тени легкие, светлые – жители спящих сугробов,

ледяные утесы реки от зари до заката –

нарумяненные, с позолотой, свинцовой подводкой…

Это дева Луна, грустный лик ее нежно-лилейный,

бело-искристых звезд равнодушные, стылые очи,

сок кумысный небес, источаемый Северной Чашей,

предрассветные светцы – серебряно-белые в синем…

Это цвет самый чистый и гордый, он знает победу:

в ослепительно-белых сполохах разбуженных молний,

покоряясь ему, высветляются, блекнут и вянут

все цвета остальные, послушные воле безгрешной.

Он бесхитростен и непорочен, как малые дети,

он – негаснущий огнь в бескорыстных и любящих душах,

он – рождения цвет и ухода по вечному Кругу…

Это цвет Дэсегея и в небо летящих поводьев!

– Тетушка Урана, можно я возьму у тебя малость белой краски? – отважилась Илинэ.

Ни о чем не спрашивая, мастерица достала с полки несколько туесков. Открыла плотные крышки:

– Краски в узелки насыплю, а белую скудель так в посудке и забирай. Такой глины полно за горами, наши кузнецы туда часто наведываются.

* * *

Слыша в груди переливчатый звон колокольчиков радости, Илинэ спешила домой. Она несла сверток с платьем, а краски оставила в секретной пещере. Песок и камешки весело текли под ногами, бегущими вниз по горной тропе. Рядом, топоча и шурша, неслось невидимое эхо. Подножие холма обнимали розовые от распустившихся бутонов заросли шиповника – будто кто-то набросал хлопья кёрчэха, взбитого с брусникой.