Небесные верблюжата

* * *

Ветрогон, сумасброд, летатель,

создаватель весенних бурь,

мыслей взбудораженных ваятель,

гонящий лазурь!

Слушай, ты, безумный искатель,

мчись, несись,

проносись, нескованный

опьянитель бурь.

* * *

Поклянитесь однажды здесь, мечтатели,

глядя на влет,

глядя на взлет высоких елей,

на полет, полет далеких кораблей,

глядя, как ходит в небе островерхие,

никому не вверяя гордой чистоты, —

поклянитесь мечте и вечной верности

гордое рыцарство безумия!

И быть верными своей юности

и обету высоты.

* * *

А там, о своей застенчивости, замирая от наплыва юности и мальчишества, море шептало, обогретое вечером.

Земля, скажи, почему одна душа смолоду замолкнет, а другая душа поет, поет о тебе…

О тебе поет безмерным голосом.

И о добром солнце твоем поет, земля!

Как это так, живет, красуется и вдруг замолкнет и живет без голоса, точно ей уже нечего больше сказать во всю жизнь?…

ДОГОВОР

Если ты хочешь заключить союз с тем, что делает хвойные глубины таинственными и бледное небо божественным, и если ты полна твердости древних саг, и когда их читала, в тебе просыпалась северная гордость и желание топнуть ногой и вскинуть высоко голову с расплетенной гривой, – беги прямо перед собой на светлый край неба.

«Топ, топ – круглая поляна!»

– Кто ты? – кричат невидимые, так что свистит у тебя в ушах.

Ты ответила:

– Я завоеватель!

– Дерзкая!

– Я творец! Я светлый ураган Бальдера!

И слышен топот твоих ног.

Впереди в просветах еловых вершин бархатная, расплавленная заря. Безмолвие – ее голос. Она – знак, обращенный к тебе, – и в этом уже состоит договор… Приложи палец к губам! шш-шш…

Сумерками возвращаешься и не слышишь ни ног своих, ни дороги. Ты превратился, человек, в сумеречное создание. Ты полна ведения, но говорить тебе не хочется. Ты могла бы разговаривать глубокими тихими знаками, как разговаривает вечернее тихое небо. В доме уже совсем темно и только смотрят в комнату окна.

Но если ты не будешь верной и непреклонной; если захочешь скорее сбросить с себя то, что делает тебя особенной и твоей собственной. Если испугают тебя одинокие часы кануна принесения жертвы, – и подвиг чистого безмолвия, и горькие обиды тех, кто покажется тебе прекрасными, – тогда тебе придется бояться белых ночей и длинных зорь начала лета. Этих стражей зорь, когда заключаются знаки.