Шлейф

Да и то, что есть – надо ли это кому-то?

– Тогда зачем вы хранили чемоданы?

Алексей Федорович не отвечает. Он – в процессе медитации. Но ей слышно, о чем он думает.

«Предки с еврейской стороны казались мне старыми и умными (коими и являлись). Я их, конечно, интересовал – помню испытующий взгляд дяди Леки: „Интересно, что у него в мозгах?“ На их вопросы я что-то мямлил, типа: „Учусь нормально, живу нормально“. В принципе и они мне, помнится, казались интересными, скорее даже таинственными. Но я был правильным советским ребенком из правильной советской семьи, а у советских людей, как известно, память отшибло тем самым паровозом, у которого „в коммуне остановка“.

Полагалось работать для будущего счастья человечества, а о прошлом не задумываться. История была обкромсана или изувечена. Но случилось так, что я стал заниматься чужими историями, и они захватывают меня куда сильней…»

Это нас и роднит.

– Родная… Чувство такое, будто я растворяюсь в тебе…

– Вы шутите?

– …или даже расплавляюсь, блаженство размягчения плавящегося металла, перехода в новую форму…

– Алексей Федорович, вы пьяны! Вы по всем фотографиям с бокалом разгуливаете…

– Это от тоски.

У окна один стою и во тьму гляжу, а тоскую почему, вам не расскажу…

И не надо.

Дома безмолвны над каналами

8 марта 1921 года Владимир Абрамович Канторович вернулся домой из Музея революции с пустыми руками – из-за мятежа все позакрывали, и долгожданная встреча с организатором Петроградского историко-революционного архива не состоялась.

Раскинут темными кварталами,

Ты замер, каменный, в гробу,

Дома безмолвны над каналами

И люди мечутся в бреду…

Записать! Хотя озябшие феминистки с портретами невинно убиенной Розы Люксембург и все еще здравствующей Клары Цеткин не метались в бреду. Напротив, держались организованно и, кажется, были единственными, кто в этот день вышел на улицу без рабочей надобности. Ни мятеж, ни холодрыга не способны обуздать дамскую страсть к раскрепощению.

Клара Цеткин – еще куда ни шло, но Роза – та еще стервоза, он ее по Лондонскому съезду помнит.

Запершись в кабинете, Владимир Абрамович провел рукой по скатерти, изображенной на фотографии черт знает какого года, и уставился пустым взором на супругу в немыслимо дорогом платье (продали за сколько-то ленинок), сидящую у стола, за которым сейчас сидит он в той же тройке, разве что обветшавшей.

Все не так.