Девяносто третий год

Д’Эльбе – полнейшее ничтожество, Лескюр болен, Боншан миндальничает; он добряк, что уж совсем глупо. Ларошжакелен незаменим на вторых ролях; Сильз хорош лишь для регулярных действий и негоден для партизанской войны; Кателино – простодушный ломовик; Стоффле – пронырливый лесной сторож, Берар бездарен, Буленвилье – шут гороховый, Шаретт страшен. Я не говорю уже о нашем цирюльнике Гастоне. В самом деле, не понимаю, почему мы, в конце концов, поносим революцию: так ли уж велико различие между республиканцами и нами, коль скоро у нас дворянами командуют господа брадобреи?

– А все потому, что эта проклятая революция и нас самих тоже портит.

– Да, тело Франции разъедено проказой.

– Проказой третьего сословия, – подхватил дю Буабертло. – Одна надежда на помощь Англии.

– И она поможет, не сомневайтесь, капитан.

– Поможет завтра, а худо-то уже сегодня.

– Согласен, изо всех углов лезет смерд; раз монархия назначает главнокомандующим Стоффле, лесника господина де Молеврие, нам нет никаких оснований завидовать республике, где в министрах сидит Паш, сын швейцара герцога де Кастри.

Да, в вандейской войне произойдут презабавные встречи, – с одной стороны – пивовар Сантерр, с другой – цирюльник Гастон.

– А знаете, дорогой Вьевиль, я ценю Гастона. Он неплохо показал себя, когда командовал войсками при Гименэ. Без дальних слов велел расстрелять триста синих да еще приказал им предварительно вырыть себе братскую могилу.

– Что ж, в добрый час, но и я бы с этим делом не хуже его справился.

– Конечно, справились бы. Да и я тоже.

– Великие военные деяния требуют в качестве исполнителя человека благородной крови, – продолжал Ла Вьевиль. – Такие деяния по плечу рыцарям, а не цирюльникам.

– Однако ж и в третьем сословии встречаются приличные люди, – возразил дю Буабертло. – Вспомните хотя бы часовщика Жоли. Во Фландрском полку он был простым сержантом, а сейчас он вождь вандейцев, командует одним из береговых отрядов, у него сын республиканец; отец служит у белых, сын у синих.

Встречаются. Дерутся. И вот отец берет сына в плен и стреляет в него в упор.

– Вот это хорошо, – подтвердил Ла Вьевиль…

– Настоящий Брут, Брут-роялист, – сказал дю Буабертло.

– И все-таки тяжело идти в бой под командованием разных Кокро, Жан-Жанов, каких-то Муленов, Фокаров, Бужю, Шуппов.

– То же чувство, дражайший шевалье, испытывают и в другом лагере. В наших рядах сотни буржуа, в их рядах сотни дворян.