На первом дыхании (сборник)

– А то, что они жулики, ты знал или не знал?!

Телефонная трубка невыносимо искажала голос. Звуки шли тонюсенькие и высокие до комариного писка.

– Москва! Москва! – орал Громышев, всем своим видом и ревом требуя от столичных проходимцев хотя бы умения сносно подключить телефон.

Но трубка пищала. Доносился тоненький голос Горчакова:

– Я не знал, что они жулики. Меня лечили…

– Тебя, я слышу, заодно кастрировали – ты это или не ты?

– Я, Алексей Иваныч. Это я, – пищал голосок.

* * *

Зины дома не было.

И громадной ее подруги тоже.

Я в последний раз оглядел эту тихую комнатку. Десять квадратных метров. Комната, где я болел. Комната, где я жил. Комната, где я отогревался.

Уже собравшийся и вполне готовый, я зашел в булочную-кондитерскую. Кофе с булочкой – это хорошо. Зина была за прилавком. Я был очень ей благодарен, любил ее, но прощаться с ней по-настоящему я не хотел. Сам себя боялся. Она будет сочувствовать, а я от ее сочувствия могу раскиснуть. Раскиснуть и расслабиться.

И сдать билет. И застрять здесь.

Самое главное, чтоб сейчас не сочувствовали. Это я знал точно. Я ел булочку и соразмеренными глотками пил кофе.

Улучив минуту, Зина подошла.

– Улетаю, – сообщил я с подчеркнутой зверской серьезностью.

– Когда?

– Завтра.

– Придешь ночевать?

– Нет. К другу поеду. У него сегодня пустая квартира.

– Это тот, который с тещей?

– Ага.

Она помолчала. Мы оба молчали и как бы подводили итоги. Я действительно звонил Бученкову.

Действительно, теща, жена и дите уехали куда-то к родным вплоть до Нового года. И Бученков меня тогда же позвал к себе.

Пауза получилась длительная. Зина ждала каких-то моих слов, а на меня накатило. Ни звука. Молчу и молчу. Некоторое время я как бы не мог их видеть. Женщин. Ни видеть, ни думать о них. Ни тем более говорить им что-то и объяснять. Обжегся.

– Жалко, – сказала наконец Зина.

– Чего жалко?

– Я б собрала тебя. Дорога ведь дальняя.

– Дорога как дорога.

И тогда она обиделась. Повернулась и пошла к себе за прилавок. Но я схватил ее за руку, успел схватить. Я как бы опомнился. Никто не жалел меня больше, чем она. Добрее и лучше ее никого не было.

– У меня на душе погано, – сказал я, пряча глаза.

Она молчала. И потихоньку высвобождала руку. А я держал ее за запястье, как клещами.

– Я тебе напишу, Зина. Обязательно.

Она молчала.

– Я тебе напишу.

– Честное слово?

– Да.

И поверила.