и звук, и отзвук: из разных книг

Как река к берегам

примерзает гусиною кожей,

так земля примерзает к ногам

и душа –   к пустырям бездорожий.

Видит Бог, наше дело труба!

Так уймись и не требуй огласки.

Пусть как есть торжествует судьба

на исходе недоброй развязки.

И, пытая вечернюю тьму,

я по долгим гудкам парохода,

по сиротскому эху пойму,

что нам стоит тоска и свобода.

    1965

Плёс

Имя

* * * («Я назову тобой бездомный год…»)

Я назову тобой бездомный год,

кочевий наших пестрый обиход,

и ночь в окне, и лампу на стене,

и тьму привычек, непонятных мне.

Я назову тобой разлив реки,

избыток жизни с привкусом тоски.

Пусть даже ты уйдешь –   я не умру.

…и тень в жару, и зяблика в бору.

Пусть даже ты уйдешь –   я буду знать,

что, названная, прибежишь опять,

хотя тебе и будет невдомек,

что я один, но я не одинок,

что ты как дух со мной наедине.

…и ночь в окне, и лампу на стене.

    1966

* * * («Я и сам не пойму, что к чему…»)

Я и сам не пойму, что к чему:

как-то листья летят безоглядно,

что-то стало прохладно в дому.

Ну да что нам терять? Ну да ладно!

Ведь и так, изведясь без вины,

на окраине бабьего лета

мы пропаще с тобой влюблены –

да еще и потерянность эта!

Ведь и так в двух шагах от беды,

белой изморозью хорошея,

на траве проступают следы –

да еще эти пальцы на шее!

Для того ли нас в глушь занесло

и свело под случайною крышей,

чтобы после листвой занесло

и засыпало вьюгой притихшей?

Неужели когда-то потом

в этом крае, таком нелюдимом,

даже память затянет как льдом,

или пуще –   развеется дымом?

Но представишь другую судьбу,

и следы, и порошу густую –

а, да что! – Закрывай-ка трубу,

всё и так прогорело вчистую!

    1967

Баллада о реставраторе

Н.

Опять качаются над ребрами дворов

на белых ветках стаи черных воробьев.

Как скоморохи у боярского крыльца,

они качаются, покачиваются.

И –   гайда! гайда! – с метой песьей головы

метет метелица по улицам Москвы.

И снег опричный заметает с головой

тупик кирпичный, переулок Угловой.

А наверху –   под самой крышей –   в мастерской

затворник дошлый горбит спину день-деньской.

Он в три погибели согнулся над доской

с улыбкой ангельской, с ухваткой воровской.

Он одержим сегодня зудом ремесла,

разводом линий, оперением крыла.

Среди летящих и парящих –   хоть убей! –

он самый стреляный и черный воробей.