и звук, и отзвук: из разных книг

И когда ты в тщете колченогой

ляжешь, тихий, на стол раскладной,

с чем останешься? Только с дорогой –

самой долгой, последней, родной…

    1976

Из книги «Слуховое окно» (1983)

Когда запевает бор

Когда, распушив хвостища,

звенят на заре леса

и каждая ветка свищет

на разные голоса,

как Мстера гудет с Мещерой

щебечущий размахай, –

что это, не пенье ль бора? –

нет, это ликует май.

Когда корабельным строем

сосновый скрипит народ,

и волны бегут по хвоям

и валят верхи вразмет,

и валятся шишки оземь,

и шум с поднебесных бездн, –

что это, не пенье ль сосен? –

нет, это еще не песнь.

Когда ж частокол скрипучий

по щиколотку в снегу

и тучи листвы колючей

как замерли на бегу,

когда не поют ни птицы,

ни ветер, но, как топор,

мороз-колотун резвится,

тогда

запевает

бор…

Мы сосны, но мы как люди

стеною встаем живой,

суками –   руками –   грудью –

порукою круговой,

и если нас точит стужа

пилою и топором,

мы тянем струну всё туже,

нас валят –   а мы поем.

Неслыханна эта доля,

живительная беда –

вытягивать поневоле

мелодию в холода,

и слаженней нет артели:

пошатываясь едва,

вынянчивать в колыбели

и музыку, и слова.

А за полночь на мгновенье,

как весть, по ветвям пройдет

не шелест, не дуновенье,

но трепет, как будто Тот,

Кто в дебрях провеял белых

каким-то предвечным сном,

дыханьем Своим одел их

в безветрии ледяном.

    1979

* * * («Я сойду на последней странице…»)

Я сойду на последней странице,

где березы обступят кругом,

где взлетит полуночная птица

с ветки, капли сбивая крылом.

Я войду в край боярской измены,

в ту страну, где секира и мох…

Вы до мозга костей современны,

реставраторы темных эпох.

Где он, дом? У чужого предела

откачнется в седле голова.

И лежит безымянное тело.

И в зенит прорастает трава.

Красна девица в черном платочке.

Чем помочь? Не отпишешь пером.

Это, как говорится, цветочки,

то-то ягодки будут потом!

И не слух долетит до столицы,

а глухой человеческий вздох…

Я сойду на последней странице,

где безмолвие глуше, чем мох.

Мох да молчь, но безмолвное слово

сургучу не залить, ни свинцу.

Я живу.