Море Микоша

Все, кто мог, ушли-улетели за лучшей долей в другие края.

А может, началось все позже, в год, когда барабу?лi[6 - Речь о картофеле.] не уродились, и так сильно не уродились, что от самой Белявы до Чорно?горы ни на одном столе не могли подать рiпля?нку[7 - А уж в былые благодатные времена рiплянку из толченого картофеля, сваренного с кукурузной крупой, макали и в брынзу, и в шкварки, и в сметану.] со шкварками. Да что рiпля?нку, простую гусля?нку[8 - Гуцульская простокваша густа и пахнет рассветами в горах.

] из сквашенного молока дети перестали просить, ибо начали забывать, что означает это слово. Со дворов распродавали сено и коров, и все чаще вместо зеленых дзьо?бачек[9 - Зеленые стручки фасоли готовят часто и вкусно.] змеился по тарелкам скользкий и дикий пырей.

Тянуть дальше было нельзя. И по весне собрались овчары из трех сел: Ли?ве Глыбо?ке, Праве?сеньке Глыбоке, – постойте, это все одно село, зажатое с двух сторон волобокими горами, разделенное надвое одной большой дорогой; а еще пришел люд из Дзяндзю?блей и Великих Гарна?глей – последнее хоть и маленькое село, зато со своим новым храмом.

В Глыбоке храм сгорел еще до рождения Микоша, а нового так и не успели построить.

Овчары собрались в час волка – сумерки, когда зверь лесной выходит на охоту. На ночь огонь в печи тушить не стали, и подкуривали трубки, передавая вышитый кисет с ярмарочным табаком. Заседая в одной курной хате, занимались лущением сплетен (пока бабы не видели) и мысленным пересчетом уцелевших за зиму овец, пасшихся под скатом крыши дымными колечками.

И все не могли договориться, и так три дня.

И днем, и ночью хата ходила ходуном от доносившейся из нее брани вперемешку с окриками. Всем окрестным бабам делалось дурно, и все они поминутно бегали смотреть, не случилось ли чего. Особенно волновалась какая-то баба из Гарнаглей: у ее мужика и без того один глаз остался, а тут еще скоро пахать. Им вторили громким воем цепные собаки, дети ревели даже чаще, чем обычно, и только лишь к рассвету четвертого дня провидение, наконец, сжалилось над ними, и мужчины вынесли решение.

А может, просто сливовица кончилась.

Решено было запалить в Ливом Глыбоке великий огонь из срубленных деревьев, так, чтобы искры танцевали под самым небом, и вывести оставшихся овец в горы на пастбища. День этот назвали Прощанием, ведь провожая скот, селяне выпускали из дому последнее съестное, и осенью оно могло к ним не вернуться.

Устроили Прощание.