Ночные журавли

Парень с рюкзаком натянул лямки на груди и все удивлялся, что «задолжал» ей несколько копеек. А цыганка причитала ему в спину, потешаясь над «штопаным сидором».

От станции до нашей улицы мы шли вдоль железнодорожной насыпи.

Две стальные вихляющие полосы уходили вдаль. А у меня дрожали ноги при виде кипящих струй воздуха над рельсами. Однажды этой дорогой мама бежала из родительского дома с ребенком на руках. Было это ночью, может, даже в метель. Она рассказывала много раз, как страшно гудел поезд, и будто бы ее остановил шевелившийся в руках комок!.

.

Но вот насыпь осталась позади. Во всю ширь распахнулась деревенская улица, и уже издали я узнаю наш дом за высокими ивами.

Петляют на дороге засохшие колеи, к жирной грязи прилип и дрожит на ветру зябкий птичий пух. У калиток насыпаны островки скрипучей золы. Старушки в цветных носках и черных калошах сидят на лавочках.

Они знают всех, кто идет по улице:

– Варя, это у тебя сын такой большой?

Мама останавливается.

– На отца похож!

Держась за руку, я чувствую, как напряглась ладонь мамы. Забвенье отца было везде, кроме деревни.

– Да, тот же лоб и нос!..

Мама обнимает смущенного сына за плечи: «Нет, он – только мамин и больше ничей!»

– А глаза вроде мамины! – соглашаются бабушки с хитроватым деревенским прищуром.

Я прячу лицо в юбку, и старушки добродушно смеются, поправляя платки, мол, точно угадали – любовь-то вся мамина будет!

И сообщали нам, как очень важное:

– Ойныны-то все в огороде!

У моего деда была самая-пресамая деревенская фамилия: звонкая, легкая на отклик и быстрая на подъем.

Особо красиво она звучала во множественном числе. Нас – Ойниных – много! Это поймешь враз, когда кто-нибудь из соседей крикнет через два огорода, четыре плетня – гулко, весело, объединяюще: «Оой-й-й-нины!..»

Дом был на взгорке, за ним выглядывал сад. Плетень огорода спускался к берегу ручья, и забавно было видеть, как новые ивовые колья, вбитые весной, выпускали летом зеленые побеги.

Вдоль ручья росли огромные коренастые талины, в их тени блестела жирная серебристая грязь, испещренная белым пухом. На изрытом кочковатом берегу сейчас дремали стаи уток и гусей, уткнув от жары голову под крыло.

Перед калиткой нас встретил чуткий мосток.

Его доски могли прогибаться под худеньким мальчиком и не колыхаться под тяжестью толстяка-соседа, словно мост взвешивал только страх в душе идущего.