Из записок следователя

Как рявкнет на них Павел Иванович: «Шапки долой, сволочь!» Страху-то еще больше напустил. «Я, – говорит, – царев посол, ревизию послан производить. Старшина!» Вышел старшина ни жив, ни мертв, как лист дрожит. «Все налицо?» – «Нету-ти, бачка». – «Как, я разве бачка? Да ты с кем, такой-сякой сын, говоришь? А, с кем? Знаешь царева посла?» За бороду старшину. «Чтобы были у меня все на лицо!» И уж задавали страху этими пуговицами; так о нас и молва пошла, что набольшего человека к чувашам послали, царева посла: для того его и пуговицами наградили.

Троянский даже вздохнул от воспоминания малинного житья.

– И верите ли, Дмитрий Иванович, – продолжал он после краткой паузы, – коли богатое село, так по гривеннику с души, а коли бедно больно живут, так по пятачку… меньше не брали-с…

Вот-с какого рода пузыри пускают благородные особы. Как подраздумаешься да приглядишься вверх и вниз, так и оказывается, что наши-то пузыри выходят почище острожных. В наших сути больше и кругозор шире; благородные, значит, а потому и дела ведем на благородную ногу…

Наболевшее

В последних числах октября 18… года я получил такого рода извещение:

«Сего двадцать второго октября, проживающая в Козьей улице солдатка Яковлева была ранена в грудь ножом.

Для излечения от такой раны оная Яковлева отправлена в городскую больницу; подозреваемый же в нанесении ей раны рядовой Степан Прокофьев содержится на главной гауптвахте. О чем городская полиция и имеет честь уведомить Вас для производства следствия».

К лаконичному уведомлению полиции был приложен складень-нож, четверти в полторы длиной; на остром конце ножа осталось несколько засохших кровавых пятен.

Чтобы дополнить и пояснить лаконическое уведомление полиции, я отправился в больницу. Дежурный лекарь сказал мне, что раны Яковлевой хоть и очень серьезны, но что она в настоящее время находится в полном сознании и разговор не может особенно болезненно действовать на нее.

Я освидетельствовал Яковлеву: на ней было три раны, одна на груди и две на руках, выше локтя; особенно была глубока грудная рана.

Кроме того, у Яковлевой были изрезаны пальцы, которыми хваталась она за нож, чтобы предохранить грудь от ударов. Дарье на вид лет двадцать шесть, лицо ее было некрасиво.

– Ну что, Дарья, как ты себя чувствуешь? – спросил я больную, когда фельдшер окончил перевязку.

– Ничего, батюшка, только уж очень больно.

– Кто это тебя, Дарья?

Дарья открыла глаза и посмотрела на меня.