Из записок следователя

– Кого же ты спросил-то?

– Не помню, ваше благородие. Уже оченно напугался я, отродясь не видал такого дела.

– Какого дела?

– Да вот, что взяли-то меня. Спрашиваю я ротных, а они мне и говорят: Дашку так и так, ты порезал, душу христианскую сгубил.

– Так ты и не был в понедельник-то у Дарьи?

– Не был, ваше благородие. Понапрасну она на меня такую беду взваливает.

Надо вам заметить, что Прокофьев, ударив в последний раз Дарью, кинул нож и бросился бежать, не разбирая дороги, по огородам, по сугробам домой.

– А скажи, пожалуйста, Прокофьев, откуда ты бежал в понедельник, часа в четыре после обеда.

– Ниоткуда, ваше благородие, я дома был в эту пору.

– Как же тебя видели Стволов и Портупеянко.

Прокофьев вздрогнул и побледнел. Прошло несколько секунд молчания.

– Виноват, ваше благородие, – задыхающимся голосом едва слышно проговорил Прокофьев, – был у Дарьи.

– И ударил ее ножом?

Видно было, что в Прокофьеве происходила страшная борьба, сознаться или нет в своем поступке: на подвижном лице Прокофьева можно было читать все симптомы этой борьбы. Наконец, страх наказания превозмог.

– Никак нет, ваше благородие, – скороговоркой, почти закричал Прокофьев.

Я стал уговаривать Прокофьева сознаться, говорил, что полное сознание уменьшит наказание, что при произнесении приговора должны принять во внимание вспыльчивость, вследствие которой совершено преступление, а еще более раскаяние.

Во время моего разговора я заметил в некоторых местах шинели Прокофьева едва-едва видные темные, неопределенные пятна: только на самом конце полы осталось совершенно явственное маленькое кровавое пятно.

– Кто же так постарался над Дарьей?

– Сама, ваше благородие.

Я не ожидал подобного оборота: по положению ран на теле Дарьи ясно было видно, что показание Прокофьева нелепость.

– При тебе.

– При мне.

– Ну расскажи, как это было?

– Я, ваше благородие, пришел к Дарье-то, – начал с замешательством и остановками Прокофьев. – А она сидит на полке. Я с ней разговаривать стал: ты что, мол, не делаешь ничего, масленицу гуляла, али же и теперь гостей ждешь. А она, Дарья-то, ругать меня стала, что не в свои дела мешаюсь.

– Ну что же?

– Ничего, только что сильно ругалась, материлась.

– Когда же она ударила себя ножом-то?

– Ножом-то.