Неизбранная

– Леда, – тихонько начинает он, присаживаясь передо мной на корточки. Его сандалии скрипят.

– Оставь меня в покое! – выкрикиваю я и снова прячу лицо в коленках. Слёзы больно жалят кожу, проникая в десятки крошечных царапин, покрывающих мои ноги.

– Почему ты плачешь? Разве ты не рада, что у нас теперь есть новое Солнце?

Я не отвечаю. Он сам должен знать «почему». Он мой отец. Его работа – замечать такие вещи.

– Ну, ты чего, листовичок проглотил твоя язычок? – папа щекочет у меня под коленками.

Я вскидываю голову и хихикаю.

– Это просто несправедливо! Что есть у Коры, чего нет у меня? – всхлипываю я.

– Иногда жизнь и правда несправедлива, Леда. – Папа пристраивается на полу рядышком со мной и хмурит брови. – Помнишь героев из маминых рассказов? Тех, которые были нашими прошлыми Солнцами?

– Ага, – продолжаю всхлипывать я.

– Помнишь, какими они всегда были?

– Смелыми, добрыми и самоотверженными.

– Всё это правда, но быть Солнцем – означает несколько большее, Леда.

Я слегка наклоняю голову:

– «Исключительными»?

– Совершенно верно. В них должно быть что-то уникальное. Они не могут быть такими, как все, потому что ни один обыкновенный человек не справится с тем, что предназначено им. Вот почему им необходимо быть необыкновенными.

Папа вздыхает и продолжает объяснять:

– А Кора – очень необыкновенная девочка. Ты знаешь, почему часть её волос голубая и почему она живёт с бабушкой в лесу?

– Нет, – сощуриваюсь я.

– Тебе действительно стоит чаще общаться с нашими покупателями, – бубнит папа. – Это потому, что она родилась с даром управлять водой.

– Значит, меня бы никогда не выбрали, потому что я родилась нормальной?

– Так заведено со времён выбора нашего первого Солнца, – устало кивает папа. – Но послушай вот что: это совсем не означает, что ты не можешь быть счастливой.

– Ну…

– Я лишь хочу сказать, – он опускает руку мне на плечо жестом ободрения, – пускай тебе дано не так много, как Коре, но тебе просто нужно… – он стискивает зубы, – научиться обходиться тем, что имеешь.

Я пытаюсь повторить его слова, но они комом застревают у меня в горле. Всё, что мне остаётся, – буравить взглядом проросшие мхом половицы, на которых мы сидим. Тишину разрывает настойчивая барабанная дробь в дверь. Мои младшие брат и сестра. Вероятно, они потеряли папину кадушку.