Римская сага. За великой стеной

Но они всегда будут вместе в одно и то же время. Этому учит каллиграфия. Мы учимся писать с детства. Четвёртое – это умение думать, рассуждать. Мысль бесконечна, она не может прерваться или остановиться. Чтобы понять это, надо постоянно вести её между двумя противоположными силами, которых в природе очень много.

– И это всё должен уметь мужчина? – не выдержав, спросил Лаций.

– Нет. Зачем? Мужчине не надо владеть красотой. Ему надо владеть женщиной, – с наивной улыбкой, как будто учила его прописным истинам, ответила наложница.

Вернувшись вечером в комнату, Лаций назвал её ханьским Цицероном, на что Павел и Зенон с жаром возразили, что он не чувствует её слов и мыслей, которые похожи на прекрасных птиц в голубом небе.

– Да я половину слов не знаю, которые она говорит! – возмущался он и с раздражением добавлял: – И знать не хочу. Зачем они мне? Они вам, что, петь помогают? Тебе хорошо, у тебя цепей на ногах нет. Можешь с места на место ходить. А для меня это тяжело.

– Ты прав, – соглашался Павел.

 – Вот, один из евнухов сказал, что у неё «рот, как водопад», а для меня она звучит, как горный ручей…

– Замолчи, ты, ручей! – не выдержал Лаций. – И так тяжело!

– А мне не очень тяжело, – неожиданно вставил Зенон и покраснел. – Она такая добрая и красивая…

Павел Домициан, вздохнув, пробормотал:

– Может, эта красота разжалобит наших богов и спасёт нас от смерти. Как ты думаешь? Хунну просто так кормить не будут. Кто сейчас там с тобой стадом поделится? Только пение и прокормит.

Там народ дикий, сам знаешь.

Лаций в таких случаях махал рукой и ложился в угол, чтобы дать отдых уставшим ногам. Зенон оставался со слепым певцом, и они, бывало, до глубокой ночи обсуждали слова императорской наложницы.

Однажды она спросила Лация, чего бы он хотел больше всего на свете.

– Вернуться домой, – сразу же ответил он. – Жаль только, боги не хотят мне помочь.

– Разве боги не дают тебе счастье? Ты жив, – удивилась она.

– Ему, может, и дают, – кивнул Лаций в сторону Павла.

 – Он живёт своими песнями. Он всегда рад, когда его слушают. А мне здесь жизни нет. Я не умею петь. Мука одна.

– А тебе, юноша? – повернулась она к Зенону.

– Не знаю, – замялся тот. – Мне сложно судить, я ещё молод. Когда я пою здесь, мне хорошо. Но когда возвращаюсь назад, то плохо, – он опустил взгляд и снова покраснел. Лаций с пониманием вздохнул и, скривив лицо, отвернулся. Красавица явно нравилась подростку, но ему было от этого не легче.