Римская сага. За великой стеной

С другой стороны суетился маленький сухощавый ханец с пучком тонких палочек в одной руке и небольшой пиалой – в другой. Он окунал один конец длинной иголки в какую-то жидкость, а затем осторожно втыкал её в тело несчастному Павлу. Тот вскрикивал от боли и просил богов послать ему терпение.

– Цэкус, у тебя, что, болит голова? – с иронией спросил Лаций, догадавшись, что Павел решил вылечиться от какой-то болезни. Они уже не раз слышали и видели, как ханьцы вкалывают иглы в тело, считая, что так можно избавиться от любого недомогания.

– Надеюсь, боги простят меня за это. Не надо было соглашаться, – сквозь зубы простонал Домициан.

– Шутишь? Ты приносишь в себя в жертву богам? – Лацию стало весело. Он не мог себе представить, какая беда могла заставить его друга раздеться догола и добровольно согласиться на такие мучения. – Может, ты хочешь погадать на собственной печени?

– О, нет! Только не это! Не шути так! – резко поменял интонацию Павел. – Я знаю, это выглядит странно, но… не настолько, чтобы приносить меня в жертву богам! Я только… – он замялся и снова сцепил зубы, получив иглу чуть ниже пупка.

 – Эта женщина сказала, что может помочь мне… как бы тебе сказать…

– Ты точно болен! – рассмеялся Лаций.

– Нет, не болен. Просто она так много умеет, а мне не хватает терпения, чтобы познать все её способности за одну ночь.

– А-ах, вот оно что! Феб ты ханьский! – ещё больше развеселился Лаций. – Тебе мало любовных утех с этой девушкой? Цэкус, Цэкус, ты ведёшь себя, как ребёнок.

Я понимаю, если бы Зенон занимался этим, но ты…

– Зенону это ещё не надо, он молод, – недовольно пробурчал Домициан. – А мне нечего терять. Она сказала, что так делают многие мужчины и ночь длится до самого утра.

– Смотри, как бы боги не лишили тебя этой силы вообще, – покачал головой Лаций. Он вернулся в дом и попытался узнать, где можно взять кусок тонкой кожи. Но это оказалось невозможным.

Позже управляющий объяснил ему, что тонкая кожа была большой ценностью и хранилась у писаря в сундуке под замком.

Любой текст, написанный на ней или на бумаге, считался священным, и никто не мог сжечь его без особого разрешения. Лаций вспомнил слова евнуха, который сказал, что Минфэй не может написать своё послание на бумаге. Она понимала, что такие слова не должен был видеть никто, а сжечь их не позволял закон, считавший каллиграфию священной.