Меч Тенгри (сборник)

Зять тоже был человеком простым и хорошим. Они вполне ладили между собой. Можно даже сказать, что дружили. По субботам вместе ходили в баню, что на улице Товарищеской. Каждую неделю. Там они по нескольку раз заходили в сауну, часа два парились вениками, мылись, а потом не спеша отправлялись домой. Шли пешком и разговаривали. Минут двадцать шли. Баня была недалеко от дома, и это тоже было хорошо. Зять Степана Петровича оказался таким же любителем бани, как и он сам. Парился с удовольствием, фыркая и отдуваясь, а потом выбегал из парилки и выливал себе на голову таз холодной воды.

Свой нательный крест Степан Петрович не снимал даже в парилке. Впрочем, крест совершенно терялся среди густых зарослей волос, которыми была покрыта его грудь, и о его присутствии напоминал лишь залоснившийся шнурок на шее.

Зять, глядя на тестя, однажды тоже зашёл в парилку с крестиком на шее… и больше никогда этого не делал, потому что крест от жары накалился и начал жечь кожу. Эх-хе-хе, что с неё взять, с нынешней молодёжи – мышцы слабые, кожа нежная.

«Если бы им в жизни выпало то, что нам», – думал Степан Петрович. – Хе-хе-хе…» – мысленно смеялся он. Усмехался себе под нос. Он любил так смеяться, когда был здоров. С удовольствием смеялся. Без этакого лошадиного ржанья. Его покойная мать говаривала, бывало, что воспитанные люди, когда смеются, должны прикрывать рот. Мать… Тётка Нащтук, как её называли.

«Когда зеваешь, прикрывай рот рукой, а то аж лёгкие видно», – говорила ему мама. Неужели он был таким худым? Зато кости у него были крупные.

Если бы был слабаком, волжские крючники не приняли бы его к себе. А ведь он очень юным ушёл из родной деревни. То ли пятнадцать ему было, то ли шестнадцать? Неужели семнадцать? «Ты родился перед самым севом», – говорила ему мать. Когда уходил, он, по сути, уже не был мальчиком. Над верхней губой прочертилась пшеничная линия усов, широкие плечи. А мускулы на руках играли так, словно хотели, разорвав ткань рубахи, бежать куда-то.

Казань была совсем недалеко от их деревни.

– Пошли удачу моему Щтапану, Господи, – молилась мать, провожая сына в дорогу. – Щтапан у меня хороший, доверчивый. Жизни совсем не знает, злых людей от добрых не отличает. Господи, дай Щтапану немного злости, – просила она.

Ему нельзя было быть мягким. Щтапан понял это сразу, как только прибыл в Казань.

Мягким быть, конечно, никто не хочет. Увы, разве это зависит от нашей воли? Но Щтапан мягким и не был, его нельзя было назвать растяпой.