Иисус на Русской равнине, или Иррацио

А те, кто в бане, когда подоспело им время спать, укладывались на широких нагретых полках, и одинокий сверчок негромко трещал им о чём-то своём, о чём не расскажешь по-человечьи…

– Ты спишь? – раздалось от Фёдора в темноте.

– Ещё нет.

– Если всё-таки я не поверю, что ты Христос, ну, не увижу его в тебе, может такое быть? Тогда что?

– Ты пойдёшь своей дорогой, я – своей.

– А какой своей?..

Но на это не получил ответа.

Утро всё переменило.

Первым пробудился Фёдор; встал, умылся, покурил, пуская завитушки-дымки под рябиной, нависшей рдяными обильными грудями.

За ночь баня заметно выстудилась, и он, стараясь не шуметь, наладил печку, и пошло тепло, и снова стало ладно и обжито. Фёдор, выходя в предбанник, глянул невзначай на спящего и обомлел. Иисус неузнаваемо переменился: голова запрокинута, чело сплошь осыпано бисером пота; отверстый, словно пропасть, рот; правая рука хватала воздух, будто пыталась удержать кого-то…

Фёдор уже был рядом с ним:

– Спас! Что с тобой?! Ты болен?

Он вздрогнул, приоткрылись веки.

– Мне плохо.

Фёдор растерялся.

– Я вызову врача.

Но был запрет глухой и властный:

– Ни в коем случае!

Два дня была горячка и сотрясалось тело; всё говорил он с кем-то, бредил, не разобрать; Фёдор еле успевал менять намоченные полотенца; поил по ложечке водицей родниковой – вот вся еда больного…

На третий день, вернувшись утром из магазина, он был вторично потрясён за эти дни: больной, сидел одет и здрав, ну, разве что осунувшийся костно, и пил парное молоко из рук счастливой этим действом Фуры, то есть, Фроси…

– Ну, вот и хорошо, – сказала она, принимая пустую выпитую банку.

 – Я там ещё котлеток принесла домашних и пшённой кашки на топлёном масле.

– Здравствуй… – обрёл дар речи Фёдор.

– Здравствуй, Федя.

Она поставила на стол кастрюльки, достала ложки, салфетки…

– Кушайте, пожалуйста, а я пойду, не буду вам мешать.

У выхода она вдруг повернулась и, низко поклонясь, о чём-то торопливо благодарила, захлёбывалась плачем и слезами… Открыла дверь и вышла, утираясь рукавом плаща, и без того сырого, – вторые сутки дождь висел над всем унылым долом.

– Я её такой не помню! – Фёдор повёл головой.

– Чувствую себя блаженно! – сказал с улыбкой Иисус.

– Что хоть произошло-то?

Случилось так, что стоило Фёдору выбежать под дождь за жаропонижающем в ближайший дом от бани, как Иисуса, словно бы толкнули, и он очнулся; сел на постели, озираясь, и, судя по всему, было ему легко.