Оскорбленные чувства

Он присел на краешек кабинетного стола, прямо под большим золотым двуглавым гербом, и в упор посмотрел Марине в глаза, потом соскользнул блуждающим взглядом на полураскрытую шелковую кофточку, обнажавшую розовые ключицы. Она не сразу нашлась что ответить, зачем-то взяла со стола увесистую ручку, которой писала показания, потеребила ее в потных ладонях, положила обратно и только потом произнесла:

Ну видите, я не могла быть заинтересована в смерти Андрея Ивановича. И по камерам слежения в подъезде видно… Он ко мне не поднимался.

А вас никто ни в чем таком не обвиняет! – заверил Капустин, широко улыбаясь. – Наоборот, я вам сочувствую. Кто вас теперь прикроет в случае облавы? Кто, так сказать, обеспечит проектами вашу стройфирму?

Выкрутимся, – надулась Марина.

Конечно, – охотно согласился Капустин. – У вас же помимо прочего еще и эта, как ее, клиника эстетики и косметологии «Василиск». Не говоря уже о недвижимости, которую вы успешно сдаете в аренду трем офисам. Трем офисам и одному ресторану.

Видите, я слежу за вашими успехами.

Семенова ударила по столу кулаком:

Вы что, считаете мои деньги?

Нос ее от гнева как-то поехал вширь, нежные и упругие после гиалуроновых уколов щеки задрожали от сдержанного плача. Она понимала, что дала маху, что нужно было нацеловаться с Капустиным вволю, что он не простит ее брезгливости. Но он снова подскочил к ней, как будто давая еще один шанс, и все его одышливое толстое лицо оказалось рядом, а короткая пятерня неуверенно и сладострастно заелозила у нее сзади по тому месту, которым особенно восхищался Лямзин, называя Марину Каллипигой.

– Маленькая, – слюняво зашептал Капустин куда-то в Маринину шею, – ты со мной поделишься. Пятьдесят процентов с дохода, и дело закрыто.

Закрыто? – не поверила Семенова.

Пройдешь мелким свидетелем. Там все просто. У нашего Андрея Ивановича случился разрыв аорты.

Пересказывая этот разговор с прокурором своему единственному поверенному Петру Ильюшенко, Семенова то и дело вскакивала с козетки, нервно прохаживалась по роскошной гостиной и возвращалась на место, чтобы через минуту вскочить опять.

Ильюшенко, напротив, держался донельзя расслабленно и даже не сидел, а полулежал в кожаном кресле, далеко вытянув ноги в черной шелковой рясе. Ряса эта всегда раздражала настоящих приходских батюшек, которые считали Ильюшенко дурачком-самозванцем, презирали за словоблудие, бурчали, что семинарии он так и не окончил и рясы носить не смеет.