На языке врага: стихи о войне и мире

И объяснил мне комендант Першко,

цветную скорлупу в карманы собирая,

что у войны – не женское ушко,

что есть игла вторая —

в нее продета ариадны нить,

и можно вышивать на полотне лимана:

убитых – крестиком, а кто остался жить —

спокойной гладью правды и обмана.

Часть гобелена, гвоздь картины всей —

горит маяк, но светит мимо, мимо,

и счастлив я, как минотавр Тесей,

как губернатор Крыма.

«Бегут в Европу черные ходоки…»

Бегут в Европу черные ходоки,

плывут в Европу черные ходоки,

а их встречают белые мудаки —

свиных колбасок мерзкие едоки.

Вокзал вонзит неоновые клыки —

и потекут из яремной вены:

вода, одежда, памперсы, сухпайки,

цветы и средства для гигиены.

У белых женщин бедра, как верстаки,

у белых женщин слабые мужики,

но всё исправят черные ходоки,

спасут Европу черные ходоки.

В Берлине снег, внизу продается скотч,

сосед за стенкой меня не слышит:

зачем он пьет по-черному третью ночь,

а может быть, он набело что-то пишет.

К примеру: «…больше нет ничего,

остался дом и дряхлое, злое тело,

и только смерть ползет змеей для того,

чтоб жизнь моя над высоким огнем летела…»

«Человек засиделся в гостях…»

Человек засиделся в гостях,

средь немых, средь глухих и незрячих,

человек – это храм на костях:

осетровых, свиных, индюшачих.

Это злое тамбовское бро —

подставлять беззащитный затылок,

и душа у него – серебро

из украденных ложек и вилок.

Но, когда он проснется вчера,

саблезубую память раззявив,

посреди доброты и добра,

в окружении мертвых хозяев.

Спасение

Пассажиры выходили из самолета:

у мужчин в подмышках – черные розы пота,

а у женщин на джинсах и платьях, в области паха —

подсыхали лилии ужаса и хризантемы страха.

В разноцветной блевотине, по надувному трапу —

заскользили они, вспоминая маму и папу,

отводя глаза друг от друга, и все-таки, от стыда

всех очистили сперма, бурбон, табак и вода.