Книжная дама из Беспокойного ручья

Охранники Компании опять возьмутся за оружие и будут расстреливать всех зачинщиков. Мне страшно.

– Доченька, посмотри на ужас, в котором мы живем. Да, они убийцы, настоящие головорезы, которых Компания наняла себе в охрану. Но что-то же нужно делать. Все было еще хуже до их приезда, – Па закашлял. – Мы пашем по семнадцать часов в черной каменной дыре за жалкие гроши, боясь очередного обрушения или взрыва, который станет огненной могилой. У нас уже стерты в кровь ноги. Черт возьми, даже твой мерзкий мул ценнее наших жизней.

Вспомни моего старшего брата.

Я тогда была слишком маленькой и толком ничего не помнила. Рабочие обманом заманили Даниэля в шахту, сказав, что уже отправили туда мула, они поступили так только потому, что Компания уже потеряла одно животное две недели назад. Даниэль вошел внутрь с фонарем, затем раздался взрыв. Он кричал о помощи, но люди Компании не могли его выкопать: слишком велик был риск еще одного обвала. Два дня и две ночи Па стоял рядом и разговаривал с братом через крошечную щель в обломках камней, пока тот лежал в холодной темной пучине шахты, страдая от сильных ожогов и моля о пощаде.

На третье утро, когда Даниэль умолк, люди Компании все же пробились сквозь завал и позвали священника отпеть его душу.

– Вчера они отстранили от работы Джону Уайта: на его мула упала опора арки и сломала спину. У самого Джоны конечность ободрана до самой кости, – сказал отец с грустью в глазах.

Я взялась за свою руку, которую сломал Фрейзер, и ужаснулась страданиям, через которые пришлось пройти этому бедняге и его мулу.

– А начальник лишь проворчал, что тот купил себе дохляка, и вычел неустойку из зарплаты. Потому что нельзя убивать или калечить мулов Компании, кроме случаев утечки газа. Иначе они отстранят тебя от работы или вообще уволят, – продолжал Па уже надтреснутым голосом, щелкая пальцами. – А вот если рабочий потеряет руку или подохнет в этой чертовой дыре, они даже и глазом не моргнут. Просто наймут другого. Они истребляют мужчин Кентукки, мужчин нашей земли, – он снова закашлял.

 – Они теряются здесь, доченька. Эти следы из грязи и навоза, которые пересекают город и пропадают здесь, в гиблых коричневых горах. Здесь, – от рвущегося наружу гнева у отца сводило челюсть. Он снова откашлялся, – Здесь, в этой богом забытой дыре! Эти кровопийцы сначала высосут из нас все соки, разжирев на нашем же труде, и только потом, может быть, снимут хомут с шеи.

– Пусть пойдет кто-нибудь другой.