Монады

Ведь в них он «обнажает прием» – каждое стихотворение или цикл содержит в себе с обескураживающей прямотой предъявленный «назначающий жест», превращающий любого и каждого в «гения» – так сказать, по факту поэтической практики.

Например, так:

Говорят, что Андрей Белый

Совершенно не изучен в нашей стране

И то считается пробелом

Как у нас внутри, так и вовне

А я думаю так: пока буду изучать Белого,

Я помру в нашей стране.

Это разве не будет пробелом?

Лучше сначала позаботиться обо мне.

Или так:

Вот он ходит по пятам

Только лишь прилягу на ночь

Он мне: Дмитрий Алексаныч —

Скажет сверху – Как ты там?

Хорошо – отвечу в гневе

Знаешь кто я? Что хочу? —

Даже знать я не хочу!

Ты сиди себе на небе

И делай свое дело

Но тихо.

Или так:

Возле станции Таганской

Пополудню проходил

Смерть свою там находил

В виде погани поганской

Напрягая грудь и шею

Говорил ей: Отойтить!

Вот иду я к Рубинштейну

Кстати, вопросы жизни и смерти обсудить

Не случайно рядом с этими стихами, в цикле «Дистрофики» (1975) помещен текст, непосредственно обнажающий механизм «назначающего жеста»:

Какой красивый бантик! —

Вот я и весел.

А может не бантик, а пуговица —

Вот я и застегнут.

А может не пуговица, а орден —

Вот я и знаменит.

А может, не орден, а пуля —

Вот я и умираю

При этом «любой и каждый» для наглядности представлен простецким «Дмитрием Алексанычем» – а перформанс художественного поведения соткан из синтезированных и нарочито негладко состыкованных дискурсов, по-разному, но однонаправленно трансформирующих практическое во «что-то неземное».

В результате возникает «драматургия смены, размывания одного стиля другим, причем не средствами мультипликационной последовательности, но как бы кустового внедрения в центры жизни одного метастазов другого (простите столь неприглядное сравнение)»[14 - Из Предуведомления к сборнику «Читая Пригова» (1986). См. в настоящем издании.]. И в то же время – по принципу мерцания – эта культурная «онкология» апроприирована «мной», «Дмитрием Алексанычем». Как поясняет Пригов в предуведомлении к циклу «Личные переживания» (1982): «Это не лирические, не духовные, а личные переживания. Может показаться, что запечатлены они каким-то чуждым, посторонним языком, ходульными фразами, непрочувствованными словами. Но именно встреча этих языков, бродячих фраз, неприкаянных слов и есть мое глубоко личное переживание».