Монады

дце у тебя дрожит

И ты ей говоришь: Товарищ! —

Тамбовский волк тебе товарищ! —

И губы у нее дрожат

Мне имя есть Анавелах

И жаркий аравийский прах —

Мне товарищ

1 |00091 Вот с женщиной лежишь в постели

И соловей в окно поет

И все он знает наперед

Все про тебя – что ты скудельный

И женщина твоя – скудельный

Сосуд! да ты и есть скудель!

С тобой и так уже все ясно

А женщина – вот ей в постель б

Да соловья – он ей бы внятно

Все бы и объяснил

1 |00092 Начальников я не ругаю

Я просто сзади подхожу

За плечи тихо обнимаю

И ласково в глаза гляжу

И словно снегом посыпаю

так посыпаю, посыпаю, посыпаю

и посыпаю, и так тихо-тихо

и тихо, и тихо, и посыпаю

и посыпаю, посыпаю, посыпаю

И они тихо засыпают

На руках моих

1 |00093 Словно небесной службой быта

Вся жизнь моя озарена

То слышу под собой копыта

То со двора колодца дна

Доносится мне трепет крыл

Я вся дрожу и позабыл

Что я хотел, и мог, и должна

была сказать

Катарсис, или Крах всего святого

на глазах у детей для Елизаветы Сергеевны Никищихиной и мужского актера

1974 – 75

Прежде чем все это начнется, хотелось бы кое-что сказать.

Это, собственно, не пьеса. Вернее все-таки пьеса. Но не совсем. Так это и надо понимать. В том смысле, что здесь отсутствует не сцена, а зрители. То есть опять-таки они есть, но не в том смысле – они есть постольку, поскольку что-то происходит. Не важно что. И на пределе наблюдаемого события, те, кто попались нам на глаза, то есть герои события, не имеют целевыстроенных, но лишь акциденциальные характеры. Даже больше – эти местные случайно сценические характеры сугубо технологичны, то есть они провокационны. Любые слова и жесты имеют значение только как технические средства провокационной ситуации, которая, в свою очередь, необходима только для того, чтобы что-то совершилось. Иначе говоря, для зрителя, вернее, наблюдателя, характеры наших героев не должны быть ни привлекательны, ни отрицательны, и даже вообще не должны иметь никакого значения.

Это предпосылается в первую голову актерам, но и всем прочим тоже. Хотя, конечно, если настаивать на введении в правила игры всех присутствующих, то можно оказаться перед опасностью начать и кончить этим вот самым предуведомлением, поскольку дело доходит до описания того, что должен и не должен зритель, как ему полагается вести себя и т. п., то есть описания театрального события во всей его имманентной полноте.