Глиняные буквы, плывущие яблоки

Он, отец-сон, помиловал меня, когда я уже терял надежду. Моя железная люлька стала скрипеть тише; закончила свою невыносимую арию собака. Где-то уже приветствовали утро петухи. Я засыпал. Скомканные страницы пара. Женская фигура, бегущая по бане. Дождь, текущий в ржавые глотки ведер. Собака. Седые волосы Золота становятся рыжими волосами Председателя. Эти волосы пытаются съесть террористы, но у них для этого нет саранчи. А учитель улыбается, и начинают течь яблоки. Алейг. Вода… Вода…

Часть вторая

1

Прошло месяца два.

Или четыре. У нас не город – календари на каждой стенке не висят. И время свои сельские особенности имеет. Сколько дней-месяцев после приезда Учителя набралось, точно не считал.

Я ведь тоже не какой-то писатель-специалист, как в городах. В городе у писателя удостоверение есть; если даже председатель или участковый скажет ему навоз-селитру разгружать, он сразу это удостоверение показывает: оп! Те уже вопросов не имеют, «извините, желаем успехов», и писатель спокойно уходит писать роман.

Садится за стол, включает электрический свет; может, даже побалуется: включит-выключит. Откроет в кране воду, чтобы звук бегущего ручейка слух радовал. И сидит, книгу пишет, на удостоверение ласково поглядывает.

А у меня – что? Ну, дом. Ну, немножко мебели есть. Ну, телевизор для внуков. Жена с детьми. Виноградник, который, можно сказать, своей кровью поливал. Корова туда-сюда ходит. И хозяйство, которое тебя целиком съедает и косточку выплевывает.

Куда в это всё еще и творчество засунуть? Не засовывается.

Только иногда в трудовом графике время выкрою и на бумагу сердце выплескиваю.

Ночью в основном.

Сидишь, тихо; даже мысли от такой тишины слышнее становятся.

Так я свои записки о первом дне Нового Учителя написал и почувствовал гордость и приятный ветерок в душе. А также желание, чтобы мои записки прочитало поскорее человечество.

Начал я с Ивана Никитича.

Хотел Мусе дать, но тот со своей Марьям уехал в соседнюю область к суфийской могиле – ребенка выпрашивать.

А Иван Никитич вначале придумывал разные хитрые отговорки, чтобы избежать чтения, зато потом долго тряс мне руку. Только, говорит, у тебя, Абдулла, какой-то русский язык вымышленный. «Слова вроде русские, и запятые с точками в правильные места вставляешь. А всё-таки русский язык у тебя какой-то… в тюбетейке».

После этого я ночью плакал крупными слезами, а супруга гладила меня по руке: «Не огорчайтесь, Абдулла-акя.