Глиняные буквы, плывущие яблоки

Некоторые не одобряли эту смерть: хотя в смысле хвостика учитель себя оправдал, но какой пример он своим повешением школьникам показывает? «Да, не подумал, – кивали другие. – Завтра, глядишь, все дети с веревкой начнут экспериментировать».

Вот тогда старик и пришел, и таких наговорил нелицеприятных молний, что многим на этих похоронах испортил всё настроение.

Но эту историю можно и в другой раз рассказать, а сейчас Старый Учитель усаживается на курпачу[3 - Ватное одеяло.], и я как раз оказываюсь где-то между ним и новым учителем.

Кроме футболиста, который, усадив старика, стоял и не знал, что дальше с собой делать, около Старого Учителя болталась еще одна фигура.

Безусый агрономовский племянник.

Не одна нога в комнате мысленно потянулась дать ему пинка. Но, во-первых, в нем, несмотря на всё шалопайство, текла кровь дяди-Агронома, и ссориться с этой кровью никто не хотел. А во-вторых, он с Учителем пришел и прижимал к животу большую клетку. Из нее глядела сова.

Так пришедшие и расположились.

Футболист.

Старый Учитель в тюбетейке. Оглядывает присутствующих, словно перекличку производя.

Дальше – сова сонно моргает.

В конце всего этого зрелища сидит агрономовский племянник.

Стало тихо, не считая икоты, которая вдруг овладела футболистом. Вот бедняга! Если от стыда умирают, он был при смерти.

Старый Учитель пошевелил бровями. Его густые белые брови напоминали бороду, выросшую не в том месте.

Отложив знаменитую палку, старик сложил ладони молитвенной лодочкой.

Народ замолчал еще сильнее.

Однако лодочка поплыла совсем не в сторону молитвы. На внезапном русском языке старик крикнул:

– Печально я гляжу на наше поколенье!

Комната вздрогнула; футболист икнул и покраснел.

– Его грядущее иль пусто, иль темно! – продолжал Учитель, разгораясь. – Меж тем, под бременем страданья и сомненья…

И посмотрел на нового учителя.

Бремя страданья. Бремя сомненья. Который год, как вода бросила нас. Ушла, оставив растресканную землю.

Растресканные руки. Растресканных женщин. Мужское семя падает в их трещины и гибнет. Бедный Муса… Бедные и те, чье семя не гибнет, и от него рождаются дети – для жажды. Для жажды. У них маленькие сухие рты и глаза пришельцев. Возможно, у них уже не будет детей вообще. Их семя будет извергаться сухой белой пылью, и напрасна будет целая ночь трудолюбивых совокуплений. Приблизится к ним утро, и женщина станет сипло рыдать, и мужчина ударит ее, чтобы не заплакать самому.