Будем жить. Часть первая

Ну, я как джентльмен хренов заступился. Нос ему разбил. Кровища с него! И что ты думаешь? Женщина начала крыть меня матом на всю остановку и нос утирать этому придурку. Муж оказался. Ну не дура?

Впоследствии у Гены был суд. Год условно дали мужику с обрезом. Судья, как рассказывал Гена, женщиной оказалась, заседание было закрытым. Он и сам просил о том, чтобы отпустили. Мол, хватит с него, наверно. Хоть живой остался, и то хорошо. А то бы точно загремел за превышение самообороны.

Карагандинское СИЗО-16.

Март 1997 года

Камера-одиночка. Вышак. Сколько магического заключает в себе само слово «камера смертников» для того, кто об этом слышал, и какая тяжесть падает на многих при известии об исполнении расстрела кого-нибудь! Устным и письменным прогоном по всей тюрьме проходит эта весть. Пока находился под следствием да мотался по судам, не раз такие прогоны слышал и читал. Зная наперёд, что скоро самому придётся идти в бункер и моё имя тоже будет в списках тех, кто там находится.

Пока. Дословность таких ощущений не опишешь, да и у каждого своё восприятие.

Когда огласили приговор, какая-то невидимая гора свалилась с плеч, которая, как оказалось, состояла всего-навсего из бессмысленных надежд, заглушающих здравый смысл и разум. Теперь пришла так необходимая определённость. С ней легче. Открывался выбор. Первая – кассационная жалоба в Верховный суд. В случае отказа дата является вступлением приговора в законную силу. Далее – помиловка и ожидание ответа. Кассационка, помиловка – на всё про всё восемь-девять месяцев.

Второе – не пишешь ничего. Расстрел. Третье – петля. Чего тянуть? Вот и думай. Решай.

Карагандинская тюрьма – СИЗО-16 – наряду с алма-атинской являлась исполнительной. Из регионов – Акмолы, Павлодара, Кустаная, Петропавловска и Кокчетава – привозили пацанов на расстрел. Перекрикиваясь с такими же, кая я, соседями по камерам, общаясь с ними, начинаю привыкать к укладу жизни вышаков и плетению бечевы бесконечных дум. Благо времени для этого достаточно.

Восемь-девять месяцев в одиночестве этому мышлению никто не мешал, и суетность дней свободе была напрочь закрыта грядою бетонных стен, решёток и засовов. Вот и ладушки. Зная, что эти дни – последние, воспринимаешь всё по-другому – как последний этап. Страшно будет, когда однажды вечером назовут твою фамилию и поведут на исполнение. Но страх этот притягателен. Ведь у каждого есть осознанность того, что попал сюда за своё. Упрекнуть некого.