Будем жить. Часть первая

А лучше бы ему этого не видеть.

От долинки до Карагана – километров семь-восемь. На велике по равнине – тридцать-сорок минут.

Когда подъезжал, ещё издали увидел колонну зэков.

«Значит, и вправду этап встречают», – подумал Толя.

Пока подъезжал, ворота за ними уже закрывались. И сразу бросилось в глаза движение солдат, их напряжённые лица, руки на прикладах и пулемёт, что выставили на вышке.

Тольку знали: он встречался с сослуживцами отца на семейных праздниках.

– Ты что здесь? К бате? Ох, не вовремя, занят он!

– Что, и позвать нельзя? Я обед привёз.

Может, отдадите, дядя Вадим?

– Слушай! Езжай, ей-богу!

Не успел Толька спросить почему. Боковым зрением увидел какое-то резкое и громоздкое движение людей, повернул голову. Кольцевым кругом автоматчиков был окружён участок для встреч этапа. В нём около восьмидесяти человек: резали ножами и заточками друг друга зэки. Как заворожённые, смотрели охранники на это кровавое зрелище. Что больше всего удивляло Толика, так это мёртвые лица.

Видимо, привыкли к такому месиву тел, криков и стонов.

Дядька Вадим схватил Толика за шкирку и оттащил, как щенка, подальше от зрелища. Посадил на велик и, не дав опомниться, подтолкнул для скорости в спину. Так и крутил тот педали до самого дома, не успев понять, что происходит. В голове – пустота: в шоке. На глаза попались дрова и топор. Взялся рубить, чего никогда ещё не делал. Осень уже: холода близко. Откуда-то сила взялась в руках, да и чурки сухие – только треск стоит. Здорово колются, дело заспорилось.

Вот и славно: никто не видит ни злости, ни слёз. Почему? Зачем? По-другому с зэками что, никак нельзя? Отца там так и не увидел, может, и к лучшему. Мрамор на лицах больше всего бесил, увидел бы такой же у бати – не понял бы его. Или было? Нет. Не мог он. Хмурый, угрюмый – бог с ним. Но чтоб так! Не сходится что-то. Прячет он нутро своё доброе, и так несладко всем, не до того порой. Да ещё после такого. Теперь многое стало на свои места при многих вопросах, способных возникнуть в голове пацана, но по детской ещё восприимчивости не искавших ответа. Теперь они есть. Только чувствовал: что-то изменилось в нём. Не тот он уже – другой. Взрослее, что ли. И не в годах уже дело – в увиденном.

Мать, выйдя на крыльцо, всплеснула руками: слёзы всё-таки увидела. Молча ушла. Поняла чутьём своим: нельзя с вопросами лезть, не тот случай. Что-то произошло с сыном, видела, но что? Черпнула ковшом воды, принесла ему.

– Держи.