Маленькие Марии

граница территории проходит там, где её никто не нарисовал —

посредине двора с песочницей у выброшенного стола…

Вот в этом пруду ловили тритонов, потому что во времена твоего не такого уж и далекого детства в старом барском особняке была станция юннатов, в этом карьере купались до мелкой дрожи, посиневших губ, а теперь – гляди ж ты! – элитный район новостроек. Куда подевался эдемский сад? Вот вместо твоей приземистой 34-й начальной – снесли за считанные часы – стоит уже новенькая 11-этажка, это сколько же лет прошло? Пятьдесят? Двадцать? Да и пяти нет! Время бежит стремительно, дома растут быстрее травы, улицы меняют названия как в калейдоскопе! Головокружительная топонимика!

на месте разрушенного дома вырос новый,

вспомни, как ты там ходил – из досок выстраивал оборону,

и каждый, кто замечал, разглядывал тебя – смешного,

но теперь твой игрушечный дом сломан…

В городе Марии Суворовой теряешься на каждом шагу.

Зато на каждом шагу тебя ждут находки!

А тебе говорят: «Хватит! Я потерял зарядный,

мне не доехать до Попятной,

Пиджак слишком мятый, на рубашке локоть залатан»,

Но запах твой – мятный.

И это говорит об обратном, жизнь – вата, смякай её, скомякай!

Почему-то важно автору назвать не просто по именам все вещи, но рассказать историю каждого и каждой: Ивана, Марии, Алины, Майи, Юли. Не всегда в реальность персонажей веришь, похоже, это такой прием – придумать имя лирическому герою, максимально устраниться, чтобы рассказать историю, тем не менее, очень личную.

Так бывает, когда трусишь что-то узнать или спросить прямо, и начинаешь: «А вот один мой знакомый…», и прячешься нелепо за чужое имя, и все понимают о ком ты, но, не нарушая правил игры, поддерживают твои экивоки в третьем лице. И даже там, где уже очевидно – не игра, где за чужим именем явственно проступает и история, и судьба другого, все равно у поэта получается о себе. А как иначе!

Слово дурацкое, кажется, на немецком.

Хриплое, острое, ты его тонко пищишь,

губы шумно выплёвывают: «Париж!»

Как же тебя зовут, и кому ты принадлежишь?

Ведь у тебя на шее – змеиная чешуя,

а у него на плечах – северорусская мурава.

В своем стремлении поименовать все видимые и невидимые глазу вещи поэт подобен Адаму, нарицающему сущее. Се – волк, а се – бык. Библейское и детское стремление одновременно.