Бэд-трип

И даже когда не остается за старшего, все равно ведет себя, как скотина. Когда Пожарного нет в поле зрения, он мнит из себя большую шишку. На деле же – он просто ассистент, время от времени исполняющий обязанности старшего.

Я не останавливаюсь, не смотрю на него и продолжаю идти. Я только говорю ему:

– Эта ваша униформа, она воняет, вы в курсе? Ей даже стирка не помогает. – Я не смотрю на заместителя, но чувствую, что он выглядит озадаченно. Я говорю ему: – На вас форма выглядит свежо. Как часто вам выдают новый комплект? – Ему нечего мне ответить и я скрываюсь с Никитой за дверью, ведущей во внутреннюю часть комплекса.

Я не собираюсь оправдываться перед заместителем. В любом случае, подонок сдаст меня Пожарному.

5

Пока мы добираемся до точки, Никита все еще донимает своими умозаключениями насчет моей дисциплины. Он говорит, что будет очень расстроен, если меня уволят, а я говорю, что мне плевать.

Когда мы приходим к нашему шлагбауму, я усаживаюсь в кресло. На точке нет мест, где можно присесть.

Начальство считает, что это только снижает уровень внимания к происходящему. А это потенциальная угроза нападения террористов.

Я урвал это кресло незаметно от всех из комнаты отдыха пару дней назад. Мне пришлось сделать это тайком, чтобы никто не возникал. На обед мы ходим по очереди, нужду справляем за деревьями, которые стоят вдоль биатлонной трассы в паре десятков метров от точки дежурства. Укрепляем, так сказать, детей природы. Здесь все по-жесткому.

Я сажусь в кресло, накидываю капюшон на голову, и собираюсь провести так все время своего дежурства.

С утра до вечера. Никита и сам справится.

Из своего ограниченного капюшоном пространства я слышу, как Никита прокашливается. Он прокашливается и говорит:

– Я все хотел спросить тебя.

Я молчу, стараясь не думать о голоде и желудке, которой переваривает сам себя. А Никита не отстает.

– У тебя рука перебинтована с тех пор, как мы работаем вместе. – Он сует палец в ухо, двигает им там по правилу буравчика.

Я прячу перебинтованную правую руку в карман своего балахона. Из-за того, что прячу ее в карман балахона, приходится сжать ее в кулак. Из-за того, что сжимаю ее в кулак, всю кисть пронизывает боль. Я ерзаю в кресле от дискомфорта, вызванного болью в руке.

Никита спрашивает:

– У тебя с ней что-то серьезное, если ты так долго не снимаешь повязку?

Я говорю Никите, что это всего лишь порез. А еще говорю, чтобы он отвалил от меня.