Я сам нарек себе судьбу

Я лучше признаюсь… Вера… (Замолчала в нерешительности, но Вера, погруженная в свои мысли или голодную дремоту, не пошевельнулась.) Вера, не волнуйся, пожалуйста, но…

Вера (испуганно вскрикнула). Что?! (С такой болью и беспокойством принимают известие с фронта о гибели родного человека.)

Лидия Петровна (поспешно). Я потеряла карточки. Ты только не волнуйся… Понимаешь, продовольственные карточки.

Вера (менее напряженно). Какое сегодня число?

Лидия Петровна (не понимая). Двадцать пятое… Январь.

Вера. Шесть дней до новых карточек.

Не дотянем…

Лидия Петровна (чуть не плача). Ну что ты говоришь всегда… невозможное? Да сорок грамм масла всего. Талоны на него пропали. (Уныло.) Думала, все как лучше. Хотела к концу месяца выкупить… И не смотри, я просила, как ревизор, с укором! Ведь у тебя день рождения скоро, а ты даже и не вспомнишь. Хорошо бы его отметить… как-то. Тебе уже смешно! Целых сорок грамм как в воду… На эти талоны сливочное дают.

Вера. Оказывается, и на блокадном пайке можно экономить, откладывать на черный день.

Лидия Петровна (накаливая себя). Да, да… Фантазия, но я не могу смотреть молча, как ты чахнешь от апатии… Нельзя быть такой, Верочка. Задор, пусть крайности – только не молчать. Молчать и думать, Верочка.

Вера. Опять хотите поссориться, как в прошлый раз… Масло, масло… Плюньте на него. Всё равно.

Женщины присаживаются рядом у печки, молчат, зачарованные огнем.

Лидия Петровна. Скрипят, сырые. На углу, у железного садика, дом двухэтажный деревянный ломали на дровишки для госпиталя.

Нам бы бревнышко приволочь. Порох. Хотя бы балку какую. (Пауза.) Ты так испугалась, когда я тебя позвала. Думала, что извещение. А он, бессовестный, не хочет даже ответить на твои письма…

Вера. Мне всё равно.

Лидия Петровна. А вчера опять на почте перебирала эти залежи писем. На тебе лица не было, когда ты вернулась. Я уж подумала: «Нашла». Но разве найдешь? Мне страшно было посмотреть – тонны неразобранных писем, неразосланных. Хаос. И кто пишет, кому пишут, смешалось… Ты не ходи туда, Верочка.

(С обидой.) Молчишь, все время молчишь. Я, конечно, может, и устарела. И такая усталость. Но ты… Мне становится страшно. Ты была гордая, пусть и резкая порой, а сейчас – старуха в восемьдесят лет. После того ужасного письма. (Возмущенно.) Пётр, Пётр… Ничего не знает, не представляет, как мы живем, существуем при коптилке, а осуждает с горячностью мальчишки.

Вера. Все-таки читали письмо то?.. Это же некрасиво, тетя.