Повести и рассказы

Не так ли?! Тётушка Марьям, душенька, почему плачешь? Это ведь радость, праздник ведь это!

А у Марьям-абыстай слёзы льются ручьём. Она с трудом произнесла:

– Ой, милый Шарифулла, ведь уезжает, уезжает!

Растерявшийся Шарифулла, не веря, посмотрел на Гумера. Тот через силу улыбался.

– Так, Шарифулла-абый, наш эшелон стоит на станции. Что поделаешь, маловато получилось…

Шарифулла, с решительным видом достав из кармана брюк поллитровую бутылку водки, со стуком поставил её на стол и заявил:

– Не смеешь, брат, не смеешь! – Он сам уже выпил и был навеселе.

 – Мы таких шуток не признаём. Раз приехал, должен остаться. Точка!

– Шарифулла-абый…

– Нет, нет, и слышать не хочу. Давай садись! Ты, брат, должен мою команду слушать! – И он наполнил чашку водкой.

– Шарифулла-абый, ты ведь сам из армии вернулся. Разве можно не выполнить приказ?.. Мне дали только один час. Через час я должен вернуться. У меня такой приказ.

Несколько секунд они молча посмотрели в глаза друг другу. Затем Шарифулла, подняв левую руку, сказал:

– Да, приказ – закон.

Джизни[17 - Джизни – муж старшей сестры или тёти. В татарской семейной иерархии – очень уважаемая персона.], ты понимаешь, приказ – закон! Старшина Салимов говорит верно. Он должен ехать! Ну, Гумер, пусть ноги твои будут лёгкими! Пусть снова тебе вернуться…

Он протянул чашку с водкой, Гумер взял её.

– Я так скажу, Шарифулла-абый. Уже не придётся столько воевать, сколько отвоевали. Пройдёт немного времени, и мы все, как обошедшее вокруг земли солнце, возвратимся.

– Да, да, вернёшься, обязательно вернёшься! Тётушка Марьям, не лей напрасно свои драгоценные слёзы! «Вернусь», говорит, слышишь, «вернусь», говорит.

Марьям-абыстай, молча, с трудом старалась преодолевать свой плач. Но её слёзы, как святой источник из материнского сердца, продолжали течь. В этих слезах нет горечи мучительного переживания, в этих чистых, как жемчуг, слезах есть только вовек неостывающее тепло материнской любви. И Камиля, спешно наполнявшая мешок Гумера носками, полотенцем, платками и продуктами, начала всхлипывать и, ни на минуту не отрываясь от своего дела, заплакала.

Галимджан-абзый, собрав всю свою волю, стараясь быть спокойным, терпеливым, охрипшим голосом сказал:

– Аминь, Шарифулла, аминь!

Гумер выпил свою чашку до дна.

– Папа, мама, родные мои, вы из-за меня так сильно не горюйте! Вот Шарифулла-абый быстро меня понял. И вы должны понять. Меня ждёт фронт. Надо с Гитлером покончить.