Горизонт

Наутро голова у Полудницина была на удивление свежей, да и в целом он чувствовал себя бодрым и выспавшимся, несмотря на то, что бутылка была выпита полностью, а поспать получилось всего три часа.

Яна встретила его, как и обещала. Стояла чуть поодаль от встречающих, но смотрела, выискивала взглядом того самого – своего, – как и другие. Прямые светлые волосы по плечи, куртка с мохнатым воротничком, джинсы, сапоги. Антон сказал «Привет» и поцеловал её.

Весь тот день получился «обещанным», и вечер, и ночь («Не буду обещать, что останусь» – и не осталась), и утро следующего дня, когда она снова пришла к нему.

Будто по сценарию, будто следуя должностным инструкциям, которым важны не имена, а функции – к чёрту импровизации, ура стандартизации, будто не сядь Антон на тот поезд, не приди Яна его встречать – обязательно нашлись бы другие Яна и Антон (не важно, как бы их звали), и случилось бы тоже самое: она хотела что-то сказать, но он не хотел это слышать, а потом он сказал, но она это не услышала, а потом оба молчали, молчали, молчали, а потом она ушла, попросив «отпусти», а уже в дверях сказала «люблю».

Утром – часов в одиннадцать – они зашли в кафе и заказали чайничек ройбуша. В меню было написано «400 мл», но чай всё не заканчивался и не заканчивался, всё наполнял и наполнял чашечки. Как и время, которого вроде бы осталось совсем немного, но вот ещё чуть-чуть, и ещё, и ещё. Поезд у Антона был в три. «Я не поеду провожать тебя на вокзал», – сказала Яна.

Они молча, стараясь не смотреть друг на друга, допили чай.

«По радио сегодня слышала, – заговорила Яна уже на улице, по пути к автобусной остановке, – что в давние времена красавицы умывали лицо исключительно талым мартовским снегом. Что кожа от этого становилась гладкой и надолго сохраняла молодость, – Яна остановилась и посмотрела на Антона. – Интересно, где они хранили этот снег летом?»

«Они умывались только в марте», – усмехнулся Полудницин.

Вариант II

На первом курсе пединститута Саша Ваесолис – тогда ещё не Саныч и не Сан Саныч, и лишь в особых случаях Александр Александрович – самым страшным из грехов считал уныние.

Всё просто закипало в нём, когда он видел тоскливую физиономию, хотелось подойти и зарядить по ней кулаком – чтоб нытик разозлился или испугался, пусть гнев и трусость тоже были грехами, но, по мнению Саши, не такими страшными. Иногда он не сдерживался – подходил и в самом деле бил по унылой морде.