Песочные часы арены

И снова исчезающая неуловимая жизнь под его рукой, как тающая снежинка на ладони. «Майя! Майечка! Маюша! Ну же!..»

…Они лежали рядом, почти вплотную. Ее зеленые глаза неподвижно всматривались в него. Он смотрел, смотрел, продолжая гладить. Пытался запомнить ее всю. Сохранить в памяти. Навсегда…

Она появилась в его жизни двадцать лет назад, когда ему не было и шести. Они носились по цирковым гостиничным номерам, переворачивая все вверх дном под смех и возгласы родителей. Переезжали на машине из одного гастрольного города в другой, что она не любила.

Вечно вопила и рвалась на волю. Возвращаясь в Москву, сметала в квартире шторы, ковры, покрывала. Это был ее дом. Она – Черная Королева! С пронзительно зелеными глазами. Единственная кошка в мире, которая могла улыбаться. Которая постоянно что-то пыталась сказать на человечьем языке. И было часто понятно, что она говорит, что хочет. Двадцать лет!..

Теперь она лежала на ковре поверженная, плоская, как земной шар. Ее исхудавшее, практически невесомое тело не имело сил.

Когда-то оно было нежно-шелковистым. Теперь же – заметно вылинявшее, с неожиданно жесткой короткой шерсткой. Какое-то посеревшее, словно извалявшееся в пыли…

Он гладил ее, едва прикасаясь, боясь причинить лишнее страдание. Как если бы обожженной ладонью о ладонь…

Светлана затаилась на кухне. Только по горьким вздохам и жалобным бормотаниям сына Пашки она понимала, что происходит в комнате. Смотреть на это было выше ее сил. Она в своей жизни уже многое и многих потеряла.

Теперь вот это. Еще один огромный кусок жизни уходил в прошлое. Ожидаемо. Неожиданно…

Пашка продолжал лежать на ковре рядом и смотреть ей в глаза. Они любили друг друга. Искренне. До отчаяния. До глубоких царапин на руках и сердце. Он смотрел, смотрел, проникая в уходящую навсегда непонятность бытия. Глаза ее оставались пронзительно зелеными. Чистыми, ясными. Как в ее молодости. Не замутненными прожитыми годами и уходом. Ее неповторимые глаза! Которые так и не закрылись.

Она улыбалась…

Похоронили ее в университетском саду. Под старой раскидистой яблоней.

Домой возвращались молча. Стрелками вправо отмеряла жизнь декабрьская ночь. Теплая, тихая. За спиной, прикрытый черными силуэтами деревьев, высился шпиль университета. Впереди раскинул широкие объятия много раз хоженый перекресток. «Направо пойдешь… Налево пойдешь…»

Сгоревшим седым салютом падал на лицо и под ноги снег. Мягкий, крупный. Словно лебяжий пух.